Я мама!

На сегодняшний день замеченно, что молодёж стала намного больше использовать мат,чем скажем лет 20 назад. И для того, чтобы это понять, совсем не нужно проводить какие-то научные исследования, достаточно просто выйти на улицу и послушать как разговаривают молодые люди.

Читать дальше…

Всем нам снились когда-либо кошмары и как правило в детстве это происходило чаще чем во взрослом возрасте. Дети чувстбуют себя маленькими и беззащитными в этом огромном и опасном мире. В то время как взрослые научились как-то отгораживаться от проблем и страхов, детям предстоит этому ещё научится и им приходится подчас очень тяжело.

Читать дальше…

Мы и наши родители

За последнее время наше семейство просто истерзали. Стало еще меньше
моментов собственной жизни, не наблюдаемой кем-то со стороны. Приезжающие
перестали спрашивать разрешения не фотографирование, записи, съемку,
и их отношение к нам почти целиком вошло в форму отношений зрителей
к экспонатам. Стены нашего дома стали прозрачными, и мы сами стали как
бы полупрозрачны — ощущение наблюдаемой породы ценных рыб. Читать дальше…

Требуются бабушки и дедушки

Столь же нуждаются малыши в речевом и эмоциональном общении. Вот здесь
незаменима роль бабушек, потому что родители из-за вечной своей занятости
сильно обделяют детей общением. Со старшими мы разговаривали много и
подолгу, вызывая их ответное желание повторять за нами звуки, произносить
слоги, в этом нам помогали бабушки, которые тогда жили вместе с нами.
И ребятишки к году уже многое понимали, даже произносили с десяток простых
слов, то есть развивались вполне нормально.

А со средними дело застопорилось: мы понадеялись, что все само собою
образуется, и, всегда занятые, не заметили, как они стали отставать
в развитии речи. Получалось это так. После завтрака или обеда мы отпускали
маленьких играть со старшими (старше на два — четыре года). Дела и
игры у тех обычно были такими, что младшие участвовали на равных: “жили”
в доме, построенном под столом, съезжали с горки, сделанной из раскладушки,
и т. д. Ребятишки как-то приспосабливались к тому, что младший не умеет
говорить, а потребность научить его никак не возникала. Малыш произносил
какой то неопределенный звук “ы”, который годился на все случаи жизни,
и все его понимали.

Вот тянет маленький ручонку к старшему и “говорит”: “Ы-ы!” Тот дает
ему руку, и малыш ведет старшего в кухню. Здесь стоит высокая скамейка,
а на ней — ведра с водой. Малыш берет со скамейки пустую кружку, вручает
ее старшему, а сам хлопает другой ручонкой по ведру. Все понятно. Старший
окунает кружку в ведро и поит малыша. И даже “ы” в этом случае не нужно.
Мы и не заметили, что они к полутора годам говорили меньше слов, чем
обычно годовалый. Как же трудно было их “разговорить” потом! Потребовалось
много сил и времени, чтобы наверстать упущенное время.

А когда родилась последняя дочка, Любаша, к нам переселился дедушка.
Младшая внучка стала его любимицей. Он подолгу мог разговаривать с ней,
читать ей стихи, рассматривать Картинки, и Люба в полтора года уже говорила
маленькими фразами.

Сейчас как-то уходят из нашей жизни удивительные, веками шлифовавшиеся
народные потешки для самых маленьких, разные шутки-прибаутки, забавные
звукоподражания, сопровождающиеся разными несложными, но веселыми действиями,
так радующими ребенка. “Ладушки-ладушки”, “Идет коза рогатая”, “Сорока-ворона”
и т. д. и т. п. много ли мы их знаем? А ведь их не один десяток. А сказки?
А песни? Расул Гамзатов замечает, что в Дагестане о плохом человеке
говорят: над ним мать пела плохие песни или не пела совсем.

А какие песни слушают дети сейчас? Даже сказки стали теперь телесказками
и радиосказками Прочитали мы как-то, что даже предлагают малышам слушать
сказки по.. телефону: набери номер — и пожалуйста! Да ведь песня, сказка
— это прежде всего средство эмоционального общения. Как же общаться
с телефоном?! Здесь что-то не так. Пусть сказка будет немудреная, пусть
сказана она будет без должной артистичности, но родным голосом, родным
человеком. Помните:

…заберусь я на печь к бабушке седой

И начну у бабки сказку я просить,

И начнет мне бабка сказку говорить…

Пусть не подумают читатели, что мы против теле- и радиосказок. Наоборот,
они очень нужны всем, в том числе и взрослым: воспроизведенные в художественных
образах мастерами слова, кино, театра, эти сказки сильно действуют на
воображение детей и многому их учат. Но все же… все же они тут лишь
зрители и слушатели. Сказку на экране не перебьешь, вопрос не задашь:
смотри, слушай и… переваривай. А вот читает мама сказку вслух или
папа рассказывает что-то. Тут же вспыхивает то смех, то споры, то реплика,
то вопрос. Особенно понравившиеся места читаем еще раз… Теплота и
поэзия этих минут остаются с человеком на всю жизнь. Их не может дать
ни магнитофонная лента, ни грампластинка, никакое иное самое современное
изобретение — ничто не заменит живого общения с ребенком.

Яблоко раздора

Первый ребенок почти всегда становится как бы пробным камнем педагогических
воззрений всех взрослых, так или иначе связанных с малышом. Вокруг него
чуть ли не с первого дня разгораются страсти и споры — как кормить,
купать, держать, пеленать и т. д. и т. п. Самое грустное заключается
в том, что каждый из старших спорящих, даже если он не вырастил ни одного
ребенка, считает себя глубоким знатоком в деле воспитания, знает даже,
как обращаться с самым маленьким, и бесконечно дает советы и указания.
Или, поджав губы, молча осуждает все попытки молодых решить уйму проблем
своими силами. А начинающие родители, не имеющие никакого опыта, но
преисполненные самых благих намерений самостоятельно растить ребенка
— конечно, современными способами! — не приемлют ни одного совета,
не согласны ни с чьими мнениями. У них уже есть свое (иногда у каждого
свое, что только ухудшает обстановку). Да, два “враждующих лагеря” вокруг
колыбели — к сожалению, явление типичное. Не миновали его и мы.

Теперь, когда оглядываешься назад — в то трудное время постоянной
нашей “войны” с окружающими, — многое видится иначе, многое хотелось
бы вернуть и исправить, но это, к сожалению, невозможно. Зато возможно
другое: предотвратить подобные ошибки у других.

Может быть, наш рассказ поможет это сделать хотя бы отчасти.

Почти три года мы жили в одном доме со своими родными. Вокруг наших
сыновей (двухлетнего и шестимесячного) собрались шестеро взрослых: родители,
две бабушки, дядя и тетя — люди все очень разные — из не поддающихся
на влияние и уговоры. Атмосфера несогласия и напряжения воцарилась с
самого начала: родные настороженно и, безусловно, отрицательно отнеслись
ко всем нашим педагогическим начинаниям: необычной закалке, спортснарядам
в комнате, разрешению ползать по всему дому и т. д. Их нежелание хотя
бы отчасти вникнуть в то, почему мы так делаем, их предсказания страшного
будущего наших детей, высказываемые с уверенностью прорицателей, —
все это не могло не возбудить в нас протеста и стремления защитить себя
от посягательств на наш суверенитет. К счастью, мы сами были во многом
солидарны и действовали сообща, поддерживая друг друга. Это не исключало
наших разногласий, но они, как правило, оставались между нами и не становились
достоянием окружающих. В этом была наша сила — мы это чувствовали и
дорожили своей солидарностью.

Но мы не догадывались о своей слабости, о том, что мы сами постоянно
провоцировали новые недовольства и возмущения окружающих и вызывали
на себя огонь их критики. Чем? Честное слово, сейчас стыдно писать об
этом, но что было, то было: увлеченные своими педагогическими поисками
и открытиями, мы фактически не считались с окружающими, с их мыслями,
убеждениями, привычками, традициями, чувствами, наконец. Не считались
не потому, разумеется, что хотели кому-то сделать наперекор, а тем более
назло — суетное и мелочное это чувство нам было чуждо с самого начала.
А нас подозревали в желании выделиться, что называется, быть не как
все добрые люди. Это, в свою очередь, тоже обижало нас.

Но главная беда заключалась в том, что мы просто поступали так, как
считали правильным и нужным, и не обращали внимания на то, как это отражается
на жизни и самочувствии окружающих. Мы вдохновлялись мудрым изречением
“Иди своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно”, даже гордились
тем, что способны идти прямо сквозь строй общественного мнения и общественных
предрассудков.

Мы и сейчас этим гордимся. Хороши были бы мы, если бы вместо твердого
курса избрали “виляние под влиянием” каждого встречного и поперечного.
Тут речь о другом.

Совсем недавно мы наблюдали в электричке такую вот грустную сцену.
В вагон, забитый до отказа, едва протиснулся отец с плачущим сынишкой
лет четырех на руках.

– Хочу к бабушке, где бабушка?.. — повторял малыш снова и снова.

– Перестань реветь, — сурово выговаривал ему отец, — бабушка осталась,
мы едем домой.

– Хочу к бабушке, — безнадежно тянул мальчик, еще всхлипывая, но
уже в основном переставая плакать. Отец не уловил этой перемены и, выйдя
из терпения, поставил сынишку на пол.

– Будешь реветь — не возьму на руки.

Что тут началось! Мальчишка громко расплакался и начал вопить исступленно:

– К бабушке! К бабушке хочу!

Пассажиры, разумеется, встрепенулись: кто читал, бросил на самом интересном
месте, кто говорил, оборвал речь на полуслове, кто дремал, очнулся…
В ушах у всех звон стоял от резкого детского вопля:

– К ба-а-абушке-е-е!

Отец стоял, прислонившись к стене, и время от времени произносил как
можно спокойнее и тверже (доставалось ему это нелегко):

– Кричишь? Ну кричи, кричи, а мы послушаем.

Стоявшие рядом пассажиры, в особенности, конечно, женщины, пытались
унять малыша, заговаривали с ним, показывали что-то, многие предлагали
отцу сесть у окна, отвлечь ребенка. Отец был непреклонен и от помощи
отказывался:

– Пусть поорет, все равно по его не будет, и уговаривать его нечего.

Взбудораженный вагон между тем переживал случившееся: кто осуждал
отца, кто продолжал утешать крикуна, кто советовал “наддать этому сорванцу
как следует, чтобы знал на будущее”, а одна пожилая женщина достала
из сумочки валидол:

– Не могу я детского крика слышать, мне плохо делается…

Отец продолжал “воспитывать” сына еще минут пятнадцать, до самой Москвы,
и на руки взял его, уже осипшего и изнемогшего, только когда выходил
из вагона.

Мы взглянули друг на друга: жалко, мол, и отца и сына.

– А знаешь, кого он мне напомнил? — спросила я. — Ты только не
обижайся — нас с тобой.

– Ну знаешь! У нас так ребята в вагонах ни разу не орали!

– В вагонах — да, а дома?

И мы вспомнили давнюю историю, которую описали в своей первой книжечке
“Правы ли мы?”, историю о том, как мы учили сына быть аккуратным и не
дали ему чаю после того, как он опрокинул свою чашку. Больше часа продолжалось
“сражение” между нами и двухлетним карапузом, окончившееся, разумеется,
нашей победой, о чем мы с удовлетворением и написали так: “…когда
за обедом и на следующий день мы видим, как Алеша предусмотрительно
отодвигает от края стола стакан …всякие сомнения пропадают: надо делать
так, как мы делаем”.

Мы тогда не замечали несоизмеримости этой победы с ценой, которая
была за нее заплачена. Ладно уж, что сами мы были выбиты из колеи не
только на час, но и гораздо дольше; главное, разболелась голова у бабушки,
не мог работать за тонкой перегородкой дядя Володя, проснулся и расплакался
шестимесячный малыш. Мы “воспитывали” сына за счет нервотрепки всех
окружающих. И тем самым преподали ему один из самых вредных уроков:
неважно, что переживают остальные, важно, что чувствую и делаю я.

Так, не желая того, мы возбуждали в сыне эгоистические чувства. И
они не замедлили проявиться. Мы заметили, что старший не обращает никакого
внимания на плач братишки — точь-в-точь как мы не обращали внимания
на его собственный плач. Это нас насторожило и натолкнуло на размышления,
сомнения. Мы стали понемногу выкарабкиваться из дебрей, куда попали
по собственной недальновидности и неопытности.

Росли ребятишки, и мы видели, как важна для них хорошая добросердечная
обстановка в доме, теплое отношение окружающих между собой. Но как добиться
этих теплых отношений, если каждый стоит на своем и не стесняется в
выражениях?

Рецепт тут один: видимо, надо стараться понять переживания друг друга
и щадить нервы близких людей.

Так получается куда лучше — мы в этом убедились на собственном опыте.
Вот только следить за собой бывает трудно, зато когда получится, бывает
так приятно!

ОПРОКИНУТАЯ ЧАШКА

Иногда меня спрашивают, вспоминая историю с пролитым чаем:

– Ну а сейчас как бы вы поступили в описанной ситуации?

И я отвечаю: это зависит от многих обстоятельств.

Если это произошло от неловкости и невнимательности, а к тому же вызвало
смущение и чувство вины у малыша — а так оно у нас тогда и получилось,
— надо было бы посочувствовать ему:

– Вот досада-то! Вытер лужу? Ну садись, нальем еще. Только куда же
чашку поставить, чтобы не свалить?

Если ребенок хотел отодвинуть чашку и вдруг ее опрокинул, а сам расстроился
до слез, скорее всего мы бы его утешил и, помогли вытереть лужу,
налили чаю снова и поучили бы его отодвигать чашку, предоставив ему
возможность самому попробовать, как лучше это сделать.

Возможно и такое: малыш уже совсем засыпает — из-за этого и все несчастье.
Ну тогда лучше всего уложить его в постель, лужу вытереть и не вспоминать
об этом больше, словно ничего и не было.

Ну а если наше чадо вдруг капризно потребует: “Не хочу чаю, хочу молока!”,
оттолкнет от себя чашку да при этом еще и губы надует, чувствуя себя
правым (не то, видите ли, ему подали), то тут и рассердиться не грех,
и выставить из-за стола, и не дать ему больше ничего до следующей еды.
Здесь уж дело не столько в чашке, сколько в его барском поведении, которого
допускать просто нельзя.

Мы перечислили лишь некоторые из возможных вариантов. А по существу,
каждый подобный случай индивидуален, и реагировать на него невозможно
по раз и навсегда принятому шаблону.

ЭТО Нельзя, А ЭТО Можно

Но есть ситуации, которые имеют — должны иметь! — четкие и определенные
оценки. Это очень важно для правильной ориентировки малыша в мире незнакомых
для него вещей и отношений.

Я помню, как однажды мне пришлось разговаривать с кем-то из гостей,
держа на коленях восьмимесячного сынишку. Разговор еще не был закончен,
а малыш начал капризничать. Тогда я, чтобы его успокоить, показала ему
часы на руке и приложила их к его ушку: “Слышишь: тик-так!” Заинтересованный
малыш потянул часы за ремешок и попробовал их снять. Ах, как нужно было
мне окончить важный разговор, и я недолго думая сняла часы и, держа
ремешок за пряжку, дала их сыну поиграть. Разговор был благополучно
окончен, теперь часы надо было вернуть на место, но не тут-то было.
Сын не захотел отдавать часы — еще не наигрался.

– Нельзя играть часами! — растерянно спохватилась я. — Нельзя!

– Но ты же сама их дала ему, значит, можно, — заметил отец. — Он
так теперь и поймет: нельзя — это значит можно. Ты его запутала.

И правда — пришлось повоевать с сыном, чтобы он часы больше не брал,
чтобы понял: трогать это нельзя!

С тех пор мы стали осторожнее с этим словом, постарались навести порядок
в его употреблении. Прежде всего поняли: если что-то нельзя, оно должно
быть нельзя с самого начала и без всяких колебаний. Скажем, брать
часы, секундомер, трогать пишущую машинку, магнитофон, телевизор и прочие
вещи, которые легко испортить, нельзя! Бросать ложки и вилки на пол,
рвать книжки и писать на них нельзя! Хлопать — даже в шутку
— бабушку или кого-нибудь другого по щекам, дергать котенка за хвост
нельзя! Причем это слово должно произноситься строгим тоном, без уговоров
и разъяснений.

Но — и это важно — запрещений не должно быть очень много, только
самый необходимый минимум. Если оградить ребенка сплошными “нельзя”,
да еще и строго наказывать за все нарушения запретов, можно либо его
запугать, либо спровоцировать буйный протест. Ведь недовольство возникает
с каждым “нельзя”, потому что нельзя — значит лишение какого-то желания,
а это всегда обидно, досадно, не оставляет надежды на будущее.

Мы стараемся не допускать этого: запрещая что-то малышу. сразу говорим
ему, а что можно. Допустим: бросать хлеб нельзя, а мячик — можно;
делать больно котенку — ни-ни. Нельзя! А погладить — тихонько, ласково
— можно. Часы трогать нельзя, а вот это колесико или катушку — можно;
сегодня к бабушке поехать нельзя, но завтра будет можно. Тогда
у ребенка есть надежда, перспектива, возможность действовать и правильное
представление об этом. И тогда снимаются возможные конфликты, капризы
и недоразумения. Он как бы получает компас для ориентировки в окружающем
мире и становится спокойнее и увереннее в себе.

 

ЛЮБИМЫЕ УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ

Этой чуткостью и восприимчивостью детского ума мы постарались воспользоваться
и в обучении грамоте, счету, в знакомстве детей с мерами длины, веса,
времени, с чертежом, планом и т. д.

Касса больших (60 миллиметров) письменных букв, согнутых
из проволоки, не только позволяла составлять слова-поезда: “МАМА”, “АНЯ”,
“ДОМ”, но и обучать составителя поездов письму. Он не догадывался об
этом, но, составив “поезд”, обязательно “проверял все вагоны”, обводя
пальчиком все буквы по порядку.

Дедушке трудно рассмотреть на маленьком термометре за окном, какой
сегодня морозец. Ему помогут малыши, Ваня и Люба, — они установят точно
такую же температуру на учебном термометре метрового роста, где
очень крупные деления и подвижная красно-белая ленточка позволяет установить
любую температуру, какая бывает на нашей земле.

Со стены можно снять и часы с большим циферблатом, в которых
часовая стрелка передвигается в 12 раз медленнее минутной, как на настоящих
часах, но показать они могут любое время, стоит только малышу покрутить
шестеренку сзади. Эта игрушка позволяет ребятишкам на несколько лет
раньше сверстников освоить часы и измерение времени.

Есть у нас “игрушка”, которая учит завязывать узлы. На рамке
из дюралевых уголков и трубок в верхней половине завязаны образцы: 14
различных узлов, от самых простых до очень сложных вроде альпинистского
“узла укорачивания”. А в нижней 14 “концов” из капронового шнура позволяют
завязывать копии этих узлов, что и взрослым не всегда удается.

Чтобы малыши познакомились с картой и планом, у нас есть и глобус,
и план дома, физическая карта мира и учебная школьная, где рядом с планом
местности изображен и ее рисунок. Уже пяти-шестилетние ребятишки с удовольствием
находят, где на плане дорога, лес или село, нарисованные на рисунке,
или наоборот. А когда научатся читать, то задают друг другу задачи по
карте мира и знают не только материки, океаны и моря, но и много государств,
столиц, рек и гор и любят совершать путешествия по суше и по морю.

Даже простая на первый взгляд таблица сотни дает малышам много
пищи для размышления и возможности задавать друг другу массу задач.
Сначала они просто показывают пальчиком числа и называют их по порядку:
кто дальше. И быстро уясняют, что после “двадцать девять” идет не “двадцать
десять”, а “тридцать”, то есть усваивают порядок чисел, а потом начинают
сосчитывать разные предметы. Когда все числа уже знакомы, мы даем задачки:
кто быстрее найдет число 27? 49? 93? Затем по этой же таблице ребята
овладевают сложением, находя, например, сумму чисел, расположенных по
вертикали, горизонтали, диагонали. При этом они изобретают разные способы
сложения и быстро привыкают к математической терминологии.

С началами геометрии дети знакомятся по разнообразным геометрическим
фигурам, вырезанным из цветной бумаги и приклеенным к стене. Здесь же
указаны основные линии фигур и их названия: высота, медиана, диаметр,
радиус… И малыши очень рано отличают угол от треугольника, квадрат
от ромба, круг от окружности и т. п. А в строительных наборах есть и
шары, и цилиндры, и конусы, и пирамиды, и мы называем все эти геометрические
тела их “математическим именем”.

В нашей мастерской учебными пособиями фактически служат и измерительные
приборы: весы, динамометры, секундомеры, штангенциркули и др..;
и разнообразные материалы: от фанеры и жести до всевозможных
пластмасс; и разные инструменты для обработки дерева и металлов, в том
числе электроинструменты, требующие умения и осторожности в обращении.

Наконец, игры. В первую очередь это конструкторы: пластмассовые с
крупными деталями для малышей; конструкторы-механики и даже большой
электронный конструктор, которым увлекаются старшие.

Особое место среди всех учебных пособий занимают наши развивающие
игры, которые мы назвали “ступеньками творчества“. Это игры необычные,
они родились в общении с детьми и при их непосредственном участии. В
них можно играть уже на втором году жизни, как только малыш начинает
различать форму и цвета, и в них же с удовольствием играют подростки
и даже взрослые.

Что же такое развивающие игры?

При всем своем разнообразии они объединены под общим названием не
случайно, все они исходят из общей идеи и обладают одними и теми же
характерными особенностями. Лучше всего проследить это на примере. Вот
игра “Сложи узор”. Шестнадцать ее кубиков окрашены необычно — все шесть
граней по-разному. К ним приложены почти сто рисунков с узорами, начиная
с простейших, доступных детишкам в полтора-два года и кончая очень сложными,
с которыми справится не всякий взрослый. И каждое это усложнение узора
малыш должен понять и преодолеть самостоятельно, как бы сделать для
себя маленькое открытие.

Первые узоры могут быть легкими, то есть ниже его возможностей, но,
поднимаясь как по лесенке от узора к узору, он подходит и к таким, которые
заставляют его напрячься полностью, включить все умственные и волевые
способности “на полную мощность”. Этот процесс очень радует ребенка
— он видит свои успехи, испытывает огромное удовлетворение оттого,
что трудно, а получилось, и просит еще.

Но вот на каком-то узоре малыш остановится — не сумеет его сложить;
например, дошел до узора, где нужны двухцветные грани (”домик”, “фонарик”).
Он крутит кубики и так и сяк — нет, “домик” никак не получается! Значит,
он добрался до потолка своих нынешних возможностей. Это критическая
точка и для ребенка, и для старшего: подсказывать ни словом, ни жестом
нельзя! Можно только утешить огорченного малыша и обязательно обнадежить
его: “Еще и еще раз попробуешь — получится!” И когда завтра или через
несколько дней, даже недель, наконец преодолена и следующая ступенька,
это воспринимается ребенком как большое достижение, возбуждает желание
двигаться все дальше и дальше. И это действительно достижение — ребенок
самостоятельно решил ту задачу, которая вчера ему не давалась, была
ему не под силу.

И при этом ему никто не подсказывал, не показывал. Он додумался сам,
что крыша домика должна получиться из двух кубиков, сложенных особым
образом: оказывается, прямой угол может получиться и так! Это целое
открытие! А оно влечет за собой сдвиг в пространственном воображении,
в умении комбинировать. Сделан пусть крохотный, но шаг в развитии творческих
способностей!

Подобную картину можно наблюдать и во время игры в “Уникуб”, в “Кирпичики”,
“Внимание”: те же задания-ступеньки, то же максимальное напряжение интеллектуальных
сил, та же радость совершающегося открытия и как результат развитие
каких-то сторон творческих способностей ребенка. В основу развивающих
игр положены два принципа обучения — это от простого к сложному и “самостоятельно
по способностям”. Этот союз позволил разрешить в. игре сразу несколько
проблем, связанных с развитием творческих способностей.

Во-первых, развивающие игры могут дать пищу для ума с самого раннего
возраста.

Во-вторых, их задания-ступеньки всегда создают условия, опережающие
развитие способностей.

В-третьих, поднимаясь каждый раз самостоятельно до своего потолка,
ребенок развивается наиболее успешно.

В-четвертых, развивающие игры могут быть очень разнообразны по своему
содержанию, а кроме того, как и любые игры, не терпят принуждения и
создают атмосферу свободного и радостного творчества.

В-пятых, играя в эти игры со своими детишками, папы и мамы незаметно
для себя приобретают очень важное умение — сдерживаться, не мешать
ребенку самому размышлять и принимать решения, не делать за него то,
что он может и должен сделать сам.

Первая же попытка ввести развивающие игры даже в небольшой дозе (два-три
раза в неделю по полчаса) в практику работы со старшей группой детского
сада показала, что темп умственного развития малышей может возрасти
почти вдвое.

Конечно, игры вовсе не какой-то эликсир талантливости, принимая который
“через день по столовой ложке” можно достичь желаемых результатов. Развивающие
игры не могут заменить “этих грязных железок” и верстака с инструментами,
не могут освободить от необходимости творческого подхода к любым жизненным
ситуациям. Это только одно из средств развития способностей, и оно будет
тем действеннее и полезнее, чем меньше будет противоречий между принципами,
которые легли в основу этих игр, и принципами, на которых строится вся
система обращения с детьми в семье.

 

 

 

* Часть 2 *

* НАША СЕМЬЯ *

В каждой семье есть свои особенности, обычаи, традиции, свой уклад
жизни. И у нас он свой.

Это обнаруживается прямо с порога: в тесноватой прихожей целая стена
занята одной обувью. Немудрено: у нас трое взрослых, семеро детей.

Направо большая светлая комната, но что тут творится! Верстаки и инструменты
всех размеров; лаки, краски, химические реактивы, моторы, машины, проволока,
фанера, уйма разных железок, деревяшек. На стенах свободного места нет,
да же с потолка свешиваются какие-то, разумеется, очень нужной вещи.
Иногда не выдерживаешь, в сердцах скажешь своим “мастерам”: “Дождетесь
— половину выкинем на свалку, ведь скоро пройти невозможно будет!”
Но, поостынув, рассмеешься: дело житейское — на то, в конце концов,
и мастерская.

Кухня, она же столовая, соединена большим проемом с соседней комнатой,
В которой много книг, магнитофон, радиола, полки с рукоделием, стол,
заваленный рукописями и письмами. Здесь у нас что-то вроде кают-компании.
При “камбузе” она находится потому, что здесь чаще всего бывает мама.
Здесь решаются сообща все семейные проблемы и засиживаемся допоздна
с разговорами, которые никак нельзя отложить на завтра.

А в нашей спортивной комнате надо быть осторожнее: с каната из-под
потолка кто-нибудь может спрыгнуть, а на кольцах можно раскачиваться
от стены до стены, а на матраце кувыркаться сколько хочешь. Два турника,
лесенка, гири, обручи, мешочки с галькой, целый угол деревянных кирпичей
и несколько полок с куклами, игрушечными зверятами, конструкторами,
играми. А над дверью из каркаса старой раскладушки сделано “гнездышко”,
куда набиваются не только наши “птенцы”, но и соседские. Полстены внизу
— коричневый линолеум, а по нему мелом — рожицы, солнышко, цветы и
разные каляки-закаляки — все, что подскажут желание и фантазия.

В “кунацкой” — так мы называем гостиную (от кавказского “кунак” —
друг” — телевизор, пианино, круглый стол, низкие кресла, полки с книгами.
Ничего необычного, кажется, здесь нет. Но поролоновые подушки с кресел
могут перекочевать вместе со стульями в “спортивную” в качестве строительного
материала для “дворцов”, “космических кораблей” и прочих сооружений.
Тут же собраны наши “развивающие игры” — предмет особых папиных забот.
Они находятся здесь, потому что наши многочисленные гости очень интересуются
ими: срисовывают, копируют, осваивают их методику, а потом увлекаются
и просто начинают тут же играть со своими малышами.

Спальни у нас наверху, в трех маленьких комнатках мансарды. Тут же
полки для белья, шкаф, столик для швейной машины, где, конечно, всегда
лежит что-то недошитое, недочиненное, недоглаженное…

Из “спортивной” дверь в комнату дедушки — единственную комнату, неприкосновенную
для ребят. Только самая младшая, шестилетняя Любаша, там частый гость
— она дедушкина любимица. А остальные кто где: кто сидит, уткнувшись
в книгу, кто делает что-то в мастерской, кто домывает посуду в кухне,
кто пытается освоить новое упражнение на кольцах. Бывает, в игре собираются
все вместе — тогда дом ходит ходуном от топота, смеха, шума и крика:
ничего не поделаешь — бывают и конфликты, которые не всегда удается
разрешить мирным путем.

Но если вместе сядем у телевизора, получается маленький зрительный
зал с “партером”, “амфитеатром” и даже “ложей” — это кто-нибудь из
малышей устраивается к папе или маме на колени. В доме тишина. И как
хорошо смотрится и переживается вместе!

ПРЕДСКАЗАНИЯ НЕ СБЫВАЮТСЯ

Было время, когда нас пугали: дети ваши “из болезней не будут вылезать”,
и “руки-ноги они обязательно себе переломают”, и “в школе им будет трудно
учиться”, и “вырастут они недисциплинированными”, и “на шею вам скоро
сядут” и т. д. и т п., и все из-за того, что слишком уж странными, непривычными
казались многим наши методы воспитания, наш образ жизни.

Зачем все эти спортснаряды и таблицы в комнате? Зачем читать в три
года? Зачем босиком по снегу? Зачем все эти фокусы? Вы искалечите детям
жизнь!

Шли годы, дети подрастали один за другим, а страшные прогнозы не сбывались.
Болели они редко, простуды им вовсе были не страшны, а инфекционные
болезни они переносили легко, чаще всего без лечебных процедур и лекарств.
Годам к трем они становились крепкими, сильными и ловкими, даже сбитого
носа мы у них не видели, а вывихов или переломов ни у кого из них не
было ни разу за все 18 прошедших лет.

И в школе им учиться совсем не трудно: за домашними заданиями не засиживаются,
а учатся в основном на “четыре” и “пять”. Школу кончают раньше срока
на год-два-три (”перескакивая” через классы), и никаких хлопот не доставляют
нам с поступлением в средние или высшие учебные заведения: ни особых
условий, ни протекций, ни репетиторов, как и должно быть.

От работы не бегут: старший уже в 14 лет летом работал почтальоном,
а в 16 лет был принят на должность техника в лабораторию и проработал
два года, получив перед поступлением в институт четвертый разряд регулировщика
радиоэлектронной аппаратуры. И чем старше становятся наши ребята, тем
чаще мы слышим похвалы в их адрес: “Хорошие у вас помощники растут”.
Да, косые взгляды сменяются теперь доброжелательными улыбками, а недоумение
и раздражение — интересом, письма, гости, встречи, лекции — и уйма
самых разных вопросов и просьб:

– Расскажите, как и чем вы занимаетесь с детьми… Покажите свои
игры, учебные пособия, мастерскую, спортивные снаряды… Напишите о
том, как вы обращаетесь с новорожденным… Пожалуйста, о закаливании!..
И о своих ошибках не забудьте, чтобы их не повторить нам…

И среди других обязательный вопрос:

– А откуда вы все это взяли? Как не побоялись воспитывать детей так
необычно?

КАК МЫ НАЧИНАЛИ

Иногда считают, что мы все обдумали заранее, наметили, так сказать,
план действий, а потом уж стали его осуществлять в жизни. Ну и наделали
бы мы беды, если бы так случилось — мало ли ломается ребячьих судеб
из-за тщеславных замыслов их родителей и педантичного проведения их
в жизнь. Да, многое в нашей жизни сложилось иначе, чем у других, и все
это не само собой, а по нашей доброй воле (и тоже, конечно, не без тайных
надежд на это самое-самое… — кто из родителей этим не переболел?!),
но никаких заранее намеченных планов у нас и быть не могло по той простой
причине, что мы оба о дошкольном детстве представление имели довольно
примитивное, а о младенческом возрасте вообще ничего почти не знали.

Мы, конечно, могли обложиться учебниками, популярными брошюрами, учеными
трудами и, проштудировав их, отобрать, наметить… и т. д. Но тогда,
к счастью, это оказалось нам не под силу: загруженность работой, неблагоустроенное
жилье, бытовые заботы отнимали все время. Мы добрались до книг всерьез
лишь тогда, когда у нас было уже двое сыновей, четыре или пять исписанных
толстых тетрадей с результатами наблюдений за ними и уйма самых житейских,
а не теоретических проблем.

Признаемся и еще в одном нашем “грехе”: мы сами по себе люди не очень
организованные и к планам тяготения не испытываем. И в данном случае
это оказалось полезным: нам не понадобилось подгонять жизнь под
свои намерения и установки. Так мы убереглись от одной крайности в воспитательном
деле — излишне жесткого руководства этим сложным и тонким процессом.
А другая крайность — равнодушие — нам не грозила: мы оба задолго до
знакомства друг с другом увлекались проблемами воспитания. Мы и встретились-то
(вот судьба!) на совещании, посвященном “Программе воспитательной работы
в школе”. Случай усадил нас рядом, но разговорились мы уже не случайно:
оба жили учениками, школой и ее многочисленными бедами, оба мечтали
о преобразованиях в школьном деле, много думали об этом. Мы начинали
свою семейную жизнь единомышленниками — это и послужило основой для
всего, что было дальше. Конечно, впрямую школьные проблемы с заботами
о новорожденном не связывались. Это лишь потом мы обнаружили между ними
самую тесную связь, а тогда и не догадывались об этом, зато твердо знали,
что в школу дети уже приходят очень разные по уровню развития и от этого
зависит их дальнейшая школьная жизнь. Значит, много надо сделать до
школы, но не с пеленок же начинать!

Когда родился наш первенец, мы просто радовались ему и любили каждую
свободную минутку быть с ним: играть, разговаривать, смотреть на него
и удивляться всему. Он чихнул! Он нахмурился! Он улыбнулся! Кому из
родителей не знакомо это ощущение чуда, имя которому Мой Ребенок! Но
вскоре к этой родительской радости прибавилось любопытство. Почему он
плачет по-разному? Почему он напружинивается, когда берешь его прохладными
руками? Почему он сопротивляется надеванию чепчиков? И т. д. и т. п.
А сынишка рос, и вопросов этих все прибавлялось. Мы стали записывать
свои наблюдения, и одновременно предоставляли малышу все больше свободы
действий, дали ему возможность самому определять, например, сколько
ему есть, когда спать, как долго гулять, – словом, во многом доверились
природе. И наблюдали, и записывали все, что казалось нам наиболее интересным
а потом сопоставляли записанное с тем, что к тому времени удалось уже
прочитать, И обнаруживали интереснейшие вещи: малыш, оказывается, мог
гораздо больше, чем об этом было написано в популярной литературе. Это
поразило нас и вызвало еще больший интерес к сынишке. А когда родился
еще сын, мы с самого начала пробовали обращаться с ним так, как научил
нас его старший братик: давали ему пальцы, чтобы он мог уцепиться за
них своими крошечными пальчиками, и в первую же неделю он мог висеть
на них несколько секунд. С первого месяца стали его держать над горшочком,
избавили его от всяких платков и чепчиков и разрешили ему лежать голеньким
сколько захочет…

Споры, ссоры

Первыми, кто был возмущен таким “варварским” отношением к ребенку,
были, конечно, наши бабушки, которые тогда жили вместе с нами и просто
видеть спокойно не могли голого младенца. Но мы не уступали их натиску.
Малыши были веселы, спокойны, энергичны, не болели, легче переносили
диатез, и мы настаивали на своем. А на нас уже косо стали посматривать
соседи. Прохожие на улицах, когда мы шли с непривычно легко одетыми
малышами, осуждающе бросали нам в спину:

– Сами-то в шубах, а детей заморозить хотите?

Пришлось нам подравниваться под малышей, мы стали одеваться тоже полегче,
но реплик от этого не убавилось:

– Смотри-ка, ребенок едва поспевает, бежит за ним, а он хоть бы шаг
поубавил.

– Ушки, ушки-то ему прикройте — застудите!

– Что же ты, мать, ему головку-то не прикроешь — напечет ведь.

Мы же твердо придерживались правила: считаться только с самочувствием
малыша и в своих действиях исходить прежде всего из него. Вот здесь
мы и допустили первую серьезную ошибку: внимательно наблюдая за детьми,
мы не всегда обращали внимание на самочувствие окружающих и, конечно,
были за это наказаны градом новых замечаний, наставлений, упреков.

А ребятишки тем временем росли. Кто-то из знакомых подарил полуторагодовалому
Алеше кубики с буквами. Ну буквы-то ему еще ни к чему, подумали мы,
но кубиков у сына не отобрали. И были немало удивлены, когда обнаружили
месяца через три, что Алеша-то наш уже узнает с десяток букв. К двум
годам он уже знал чуть ли не весь алфавит, а в два года восемь месяцев
прочитал первое слово. Для самого Алеши это было как будто так и надо,
а для нас это стало целым открытием: так вот уже когда человек может
читать! А как же в остальном? Так начались наши пробы не только с обучением
грамоте, но и в физическом развитии малышей, в овладении различными
движениями и даже в укреплении их здоровья. Пробы эти были чаще всего
чисто интуитивными попытками разобраться, что малыш уже может. Мы ведь
не знали, что ему по силам, что уже можно, а чего нельзя, и пробовали
осторожно, играя. Никакого давления, никакого обязательного урока,
но и не сдерживали, если ему самому хочется. Удалось что-то малышу —
мы рады, не получилось — значит, пока отложим.

Мы жили тогда в небольшом щитовом домике, сами его оборудовали, сами
топили печи, ходили к колонке за водой и делали массу других хозяйственных
дел. А дети были рядом. Вот Алеша видит, что папа забивает гвозди, и
требует себе молоток. Мама подметает пол — он тянется к щетке или венику.
И вот тут-то мы, кажется, сделали еще один правильный шаг к дальнейшим
нашим педагогическим открытиям: впустили детей в мир взрослых хлопот
и занятий, постарались дать им большой простор для собственной их деятельности.

Мы не только обзавелись маленькими молотками, пилами, топориком, веничком
и многими другими инструментами, но и дали возможность малышам самостоятельно
постигать свойства вещей и явлений. Даже опасные вещи (спички, булавки,
иголки, ножницы и т. п.) мы не прятали, а знакомили детей с ними. Малыши
рано узнали, что утюг горячий, иголка острая, спички могут обжечь, а
нож порезать пальчик. Сначала нами руководило лишь желание, чтобы занятый
делом малыш не лез на руки, не приставал, не мешал работать, но при
этом сам был бы осторожен — ведь следить за детьми, не спуская глаз,
нам было совершенно некогда, мы оба работали. И только значительно позже
мы поняли, какие большие возможности для развития получают дети при
таком самостоятельном исследовании окружающего мира.

Со временем у Алеши и Антона появились целые наборы столярных и слесарных
инструментов, конструкторы металлические и деревянные, пластилин и бумага,
проволока и гвозди. Так же естественно вошли в мир малышей буквы на
кубиках и буквы на картонках, азбука на стене и касса букв, карандаши
и бумага. Алеша с Антоном не только строили поезда и башни из кубиков,
но и свободно плавали в этом “азбучно-цифровом” море, писали буквы и
не подозревали, что это “абстракции”. И мы не делали разницы между вещами,
числами и буквами и просили: принеси ТРИ ложки, найди ДВЕ буквы М, разрежь
яблоко на ЧЕТЫРЕ части…

Азбука и счет, опущенные с высот “возрастной недоступности” и вошедшие
в ребячью жизнь наравне с игрушками и инструментами, оказалось, усваиваются
столь же легко и просто, без всяких уроков, как слова “ложка”, “хлеб”,
“дай” и “молоко”. В самом деле, что такое три десятка букв и цифры среди
многих сотен слов, которые малыши узнают в первые два года жизни?!

Но снова мы слышали:

– Что вы делаете? Нельзя до школы обучать грамоте, ведь вы не знаете
методики, вы неспециалисты, вы изуродуете детей!

 

* Часть 1 *

* ТАК МЫ НАЧИНАЛИ *

Читатель! В книжке, которую вы держите в руках, нет никаких советов,
поучений и призывов делать так, как делаем мы. Это простой рассказ о
нас и наших двух сынишках, о трех бабушках и бесконечных спорах между
нами.

– Позвольте! — скажете вы. — Зачем же мне такая книга? У меня у
самого парню три года, и я тоже с тещей не во всем согласен. Нет уж,
вы мне дайте лучше что-нибудь вроде “Советов молодым родителям”, чтобы
там было ясно сказано, что можно, а чего нельзя, как надо и как не надо.

И все-таки подождите откладывать эту книжку в сторону: полистайте
ее, посмотрите фотографии. Может быть, тогда вам захочется узнать о
нас больше, а может быть, прочтя книжку до конца, вы скажете:

– А ведь верно — тут есть над чем поразмыслить…

Редко кто удерживается от удивленных восклицаний, видя впервые наших
малышей:

– И вы позволяете такому малышу бегать босиком по полу? Ведь у вас
прохладно! Не боитесь, что простудится?

– Как? Неужели такой карапуз уже сам ест? И ему не надо помогать?

– Он сам носит посуду? А вы не боитесь, что он разобьет стакан? Нет?
Удивительно!

– Смотрите, смотрите, сам наливает в чайник воду! И как аккуратно!

– Что это у вас Алеши давно не видно и не слышно? Неужели так долго
он может возиться с кубиками?

– Сколько он уже знает букв? Все? А не слишком ли рано?

– Возьмите скорее у него пилу, ведь он порежется! Вы уверены, что
нет?

– У него турник в комнате? И он вниз головой висит? Как легко и ловко
это у него выходит!

– Какой молодец! Сначала угостил конфеткой папу и маму, а потом только
сам откусил!

– Сколько же ему лет? Всего три года? Не может быть! Как же вы этого
достигли?

Как достигли… Хотите узнать как? Послушайте сначала, что говорят
о наших способах воспитания.

Н. В., учительница. Ну и молодцы! Будет у меня ребенок — отдам
вам его для закалки.

Бабушка Дина. Разве это воспитание? Это дрессировка, так животных
дрессируют!

Прохожий. Ишь, какие умные: сами в пальто, а ребенок раздетый!

Бабушка Саша. Разве это родители?! Мальчишка орет, а они как
каменные!..

Детский врач. Смело, очень смело! Как вы идете на такой риск?
Я со своим сыном никак не решусь, хотя чувствую, что это надо… Очень,
очень интересно.

Второй детский врач (качает головой весьма неодобрительно).
Это уже, пожалуй, слишком — это крайность.

А сколько пророчеств, большей частью страшных, приходится нам слышать:

– Ревматизм младенцу обеспечен.

– Завтра же будет воспаление легких.

– Без грыжи ему не прожить.

А хорошее предсказывают редко…

И несмотря ни на что, мы продолжаем делать по-своему, хотя, скажем
прямо, это бывает иногда трудно.

Под одной крышей

Семья наша небольшая — папа, мама и два сынишки. Старшему, Алеше,
пошел третий годок, а Антоник делает первые шаги в своей жизни — ему
нет и года. Мы оба учителя и оба работаем. В одном доме с нами живут
и наши две бабушки. Бабушка Дина — учительница-пенсионерка. Ее в нашем
поселке все хорошо знают — и как учительницу, и как депутата райсовета.
Десятки, даже сотни людей приходят к ней за советами, к ее мнению прислушиваются.
А мы нередко поступаем вопреки ее советам и требованиям.

– Мой долг — предупредить, — строго поджав губы, говорит в таких
случаях бабушка. — Делайте как хотите, но потом… — и она делает
многозначительную паузу, — пеняйте на себя.

И мы делаем по-своему. А ее это огорчает и обижает. Хорошо, что это
не отражается на наших взаимоотношениях. А вот с бабушкой Сашей “дипломатические
отношения” то и дело нарушаются.

– И что вы за люди, какие вы родители, вам бы только родить, а там
пусть растут как трава — никакой заботы! — возмущается она, гремя
на кухне кастрюлями, а потом уезжает “успокаивать нервы” в Москву к
сестре — бабушке Оле.

Дядя Володя и его жена, тетя Таня, работают в Москве, бывают дома
только по вечерам и в наши споры обычно не вмешиваются. Одно ясно: своих
будущих детей они так воспитывать не собираются.

– Главное для ребенка — спокойная нервная система, — философски-снисходительно
рассуждает дядя Володя, — нечего ее раньше времени дергать всякими
принципами.

– А я хочу, — мечтательно произносит тетя Таня, — чтобы мой ребенок
был натурой тонкой, поэтичной, чтобы любил красивое, музыку, чтобы было
в нем какое-то благородство.

Трудовая сторона человеческой жизни в Танином идеале почему-то не
учитывается.

Несмотря на столь разные характеры живущих под одной крышей, в одном
все сходятся: все любят наших малышей и хотят лучшего для них. И даже
немножко гордятся ими.

Вот приходит к бабушке Дине кто-нибудь из ее многочисленных посетителей.
Алеша летит навстречу босиком, в одних трусиках.

– Ой, батюшки! — ребенок-то у вас босиком и голиком. Да у него даже
ножки посинели! Ты не подходи к нам — мы с холода — простудишься!

– Ничего, он у нас закаленный, — явно гордясь внуком, говорит бабушка
Дина.

– А это что за сооружение? — спрашивают гости, рассматривая наш
комнатный турничок.

– Это турник, — объясняет мама.

– А%fсин, — деловито добавляет Алеша и мчится к турничку. Вот он
уже висит на нем, легко подняв кверху ножки.

– Вы подумайте! — снова удивляются гости. И глаза бабушки снова
светятся гордостью.

Как в такие минуты нас объединяет общая радость!

И все было бы хорошо, и жили бы мы мирно, и ребятишки росли бы благополучно,
если бы… А это “если бы” — мы — отец с матерью. В нас-то все несчастье,
в нас вся беда. В глазах бабушек мы не родные отец с матерью, а плохие
отчим с мачехой или еще того хуже. “И просто странно, почему это дети
так привязаны к вам?” — удивляются они.

 

“ПРОБЛЕМА” ПИТАНИЯ

Л. А.: То, что мы поставили слово “проблема” в кавычки, разумеется,
не означает нашего пренебрежительного отношения к этому важному вопросу.
Забота о питании всегда будет для человечества первостепенной, а для
любой семьи, безусловно, значительной. Мы имеем в виду другое: в проблему
превращают нередко то, что, по нашему мнению, проблемой вовсе не является.
То и дело матери жалуются: “Совсем ничего не ест, прямо измучилась.
Только со слезами да с уговорами едва-едва полпорции впихнешь в него,
и все. Что делать?” Вот и “проблема”: как впихнуть в ребенка его норму
полезных, витаминозных, разумеется, калорийных, особо питательных веществ?
И вот: индивидуальное меню, ежедневное разнообразие, чуть ли не ресторанная
сервировка, отдельная от семьи торжественная трапеза с увещеваниями,
спектаклями, угрозами: “Пока не съешь, не выйдешь из-за стола”. Последнее
хотя и не рекомендуется, но все же никак не исчезает из практики этого
“священного действа”. Так бывает в детских садах, в школах, что уж говорить
о семьях. Даже стихи и сказки сочиняются с таким “гвоздем морали”: хорошая
девочка Маша здоровая и веселая потому, что она съедает весь обед, а
плохой мальчик Вася — хилый и слабый, потому что не любит манной каши.

Мы считаем это не только совершенно противоестественным, но даже без
нравственным, потому что все эти усилия вызывают в конечном счете если
не отвращение, то пренебрежение к еде, результату огромного труда многих
людей.

Одно лето трое наших ребят отдыхали в пионерском лагере. Вернувшись,
они с возмущением рассказывали мне, как много хорошей еды оставалось
на тарелках; ее трижды в день собирали в огромные кастрюли и скармливали
свиньям или даже выбрасывали. Вот где проблема без всяких кавычек: как
стало обычным, привычным, незаметным такое безобразное расточительство,
по существу, настоящее нравственное преступление? А начинается-то все
с невинного: “Съешь за маму, съешь за папу”, “Ну еще хоть немножечко!”

Даже если подойти к еде с чисто физиологической стороны, и то, кроме
вреда (перекорма, ожирения), ничего не выходит из этого насильственного
вскармливания по раз и навсегда установленным нормам. Ведь желание есть
зависит от многих причин, главная из которых, на наш взгляд, элементарна:
человек должен проголодаться. И все, и никаких сложностей. У
нас в семье эта проблема и не возникала, потому что: “Хочешь — ешь,
не хочешь — не надо, но уж до следующей еды никаких кусков”. Исключения,
конечно, бывают, особенно для малышей, но уговаривать и охать по этому
поводу никому даже и в голову не приходит. В результате у всех ребят
отличный аппетит, не нуждающийся, кстати сказать, ни в специальной психологической
подготовке, ни в изысканной сервировке, ни в специальных блюдах.

На последнем придется остановиться подробнее. Сколько раз мне приходилось
и читать и слышать о том, что детям необходимо отдельное меню, соответствующее
их возрасту. И всякий раз это вызывает у меня недоумение и грустную
улыбку: на кого рассчитаны эти рекомендации? Можно подумать, что в каждой
семье есть повар, или кухарка, или, по крайней мере, освобожденная от
всех иных дел бабушка. Даже если в семье двое детишек, годовалый и пятилетний,
то уже следует готовить каждый раз три варианта разных блюд:
маленькому отдельно, старшему соответственно тоже, а взрослым тоже что-то
свое. Некоторые женщины пытаются это делать и…

– Ох эти разносолы — все свободное время у плиты торчу! — жаловалась
мне одна знакомая. — Больше ни на что времени не хватает!

Когда же я в ответ заикнулась: мол, можно бы и попроще, она удивилась:

– Щи да кашу? Ха-ха! Не то время. Мои мужики (у нее муж и пятилетний
сын) каши какие-нибудь и видеть не хотят. Мясо жареное подавай, а сыну
котлетки домашние или курочку…

– И подаешь? — спросила я не без иронии.

– А как же! У меня не семеро по лавкам, во всяком случае, на нормальное
питание хватает, — не удержалась от колкости и она.

Мы не поняли друг друга. Ей было жалко моих детей, которые “не могут
нормально питаться”, а мне было грустно по другой причине: у этой мамы
все время и силы уходят на питание, а на воспитание уже ничего не остается.

Я предпочла иное: как только возможно, высвободить время для воспитания,
для общения с детьми. За счет питания? Нет. Просто попыталась найти
рациональное решение этой непростой житейской задачи. Итак, дано: очень
мало времени, не очень много средств и семь-восемь и более человек от
мала до велика. Требуется: всех накормить вовремя, досыта и доброкачественно.

Решение задачи.

Учитываем, что доброкачественность пищи далеко не прямо пропорциональна
дороговизне продуктов и обратно пропорциональна длительности их тепловой
обработки. Берем самые разные овощи, крупы и… покупаем скороварку.

Учитываем далее, что в семье есть малые дети, которым острые блюда,
копчености, жирное мясо, костистая рыба и избыток сладостей ни к чему.
Удаляем все это из общего рациона.

Учитываем, кроме этого, что существует множество продуктов (особенно
молочных!), уже готовых к употреблению: молоко, творог, кефир, сыр,
сметана, сливочное и растительное масла, мед. Эти продукты — по возможности
и по желанию каждый день.

Наконец, фрукты. Вволю дороговато, приходится делить понемногу на
всех (обязательно на всех, не только детям!) Кроме того, есть ведь и
сухие фрукты. Вы думаете, недостаточно? Фруктов, может быть, да. Но
витаминов? Заморские апельсины, например, можно вполне заменить сладкой,
сочной (и дешевой!) отечественной морковкой, а вместо дефицитных мандаринов
всегда можно сделать великолепный салат из свежей капусты с зеленым
луком и горошком.

Что в результате: овощные и крупяные супы, борщи чаще на мясном бульоне,
всевозможные каши (манная — одна из любимейших), картошка во всех видах:
от печеной в мундирах до жареной; особенно любимы тушеная с мясом и
пюре макароны с сыром, творогом, сметаной, изюмом, жареным луком, капуста,
винегрет, рыба, рыбные консервы (там есть размягченные косточки, необходимые
для профилактики кариеса). Ну и, конечно, хлеб, молоко, молочные продукты.
Праздничные блюда: фруктовый сок, пельмени и пироги с самыми разными
начинками, печенья собственного изготовления, торты, конфеты.

Задача, считаю, в основном решена: времени, сил, средств — минимум,
но еды вдоволь, она хоть и без разносолов, но свежа и разнообразна.
И все-таки одна загвоздка есть: как же быть с разными возрастами?

Открою два секрета, которые мне помогли решить и эту проблему. Об
одном я уже упомянула: мы приблизили общий стол к детскому рациону,
то есть исключили до поры до времени все, что детям неполезно (а оно,
как оказывается, неполезно и взрослым), следовательно, такая перемена
получилась никому не в ущерб.

Вторым было вот что: за стол мы всегда садимся всей семьей, отдельно
я (кроме грудных, разумеется) никого не кормила, хотя частенько брала
на колени к себе самого маленького и за общим столом давала ему попробовать
то, что ему было “по зубам”: ложечку бульона, пюре, киселя, каши —
из того, что ели все остальные. Постепенно малыш пробовал самую разнообразную
еду и никаких трудностей с переходом к новой пище у нас с ним никогда
не возникало. Ребенок легко привыкал к любой новой для него еде, наверное,
потому, что начинал с самых маленьких порций и ел сколько ему хотелось.
Все это полностью освободило меня и от специального приготовления пищи
для ребенка, и от траты времени на его отдельное кормление. Это оказалось
очень полезным и еще в одном отношении. Малыша за общим столом намного
легче было приучить к опрятности и умению пользоваться чашкой, ложкой,
вилкой, хотя опять-таки специального времени это обучение у нас не отнимало
— все шло “между делом”. При этом я сама вполне успевала нормально,
не торопясь, поесть, потому что обслуживанием за столом уже не занималась
— это обеспечивал кто-нибудь из семьи. Малыш — сидел ли он у меня
или у папы на коленях, или, позже, на своем высоком стульчике — был
постоянно под наблюдением взрослого. Это оказалось очень важно в самом
начале — тогда было сравнительно нетрудно приучить ребенка к правильному
поведению за столом и не приходилось его потом долго и нудно переучивать.

Со временем мы четко поняли, что первая же попытка швырнуть
на пол ложку, размазать кашу или хлопнуть рукой по киселю должна быть
строго пресечена: можно отодвинуть еду, отобрать ложку, даже высадить
из-за стола. Первая же! А если надо, и вторая и третья. Тогда дальше
будет легко. Если же начать уговаривать или наказывать после десяти
размазываний, на которые не обращали раньше внимания, то скандалов,
капризов и нервотрепок не избежать. Думаю, с самого начала должно быть
несколько четких запретов: нельзя ничего разливать и пачкать, нельзя
крошить, бросать хлеб и играть с ним, нельзя (для детей постарше) оставлять
после себя объедки, куски хлеба, еду на тарелке. Для этого мы всегда
спрашиваем: сколько положить? Если малыш не рассчитал и никак не может
справиться, отложим: “Доешь потом”. Иногда ему могут помочь папа или
мама. Но выбрасывать — ни-ни, это преступление!

Когда приходила пора (у нас это было в 1 год — 1 год З месяца) и
ребенок сам тянулся за ложкой — не для игры, а чтобы попробовать ею
есть, мы давали ему ложечку, маленькую, удобную для него. Но давали
(в первый же раз!) правильно, не в кулак и не в щепоть, а как полагается,
и придерживали его непослушные пальчики своей рукой. Фактически на первых
порах приходилось держать ложку вместе с ним и помочь ему донести кашу
не в ухо, не к щеке, а в ротишко. И так изо дня в день может пройти
целая неделя. Приходилось набираться терпения. Затем мы постепенно пробовали
отпускать ручку малыша. При этом каждый раз давали ему ложку
только правильно, следили за тем, чтобы он иначе ложку во время еды
не брал. И не ругали за неудачу, а хвалили, когда получается. А уж когда
малышу удавалось самому съесть несколько ложек каши (я ее варила не
слишком жидкой для начала), то мы устраивали даже маленький праздник:
дарили, например, ему особую ложку с его инициалами.

На все эти “мелочи” у взрослых часто не хватает терпения и умения
(хотя ссылаются они при этом на нехватку времени), а это как раз не
мелочь — в этом тоже рождается самостоятельность. Надо обязательно
помочь этому важнейшему процессу в развитии ребенка, не пожалеть на
это времени, не прозевать самые первые его проявления ни в чем — это
сторицей окупится потом.

Что-то у меня получается все не про здоровье, а про другое, совсем
с ним и не связанное.

Б. П.: Ну и что же, в конце концов, ведь мы же писали еще в первой
своей брошюре “Правы ли мы?”, что не согласны с поговоркой: “Слаб, потому
что мало каши ел”. Это тогда, когда люди голодали, она отчасти была
справедливой, да и то только отчасти. И сила и здоровье куда больше
зависят совсем от другого. К этому мы сейчас и перейдем.

 

НАША СПОРТИВНАЯ КОМНАТА

Мы знали, что с ростом благосостояния и комфорта городской жизни объем
и напряженность физической деятельности взрослых и особенно детей упали
значительно ниже оптимальной дозы, необходимой для нормального
развития, что гипокинезия и гиподинамия становятся болезнями века и
причиной многих, особенно сердечно-сосудистых заболеваний. Мы попробовали
противостоять этой тенденции века и стали — в меру своих возможностей
— менять условия и уклад нашей семейной жизни так, чтобы не только
максимально удовлетворить потребность детей в движении, но и развить
у них эту потребность. Этому чрезвычайно помогло то, что мы не побоялись
сделать спортивный уголок в единственной комнате, где жили тогда вместе
с двумя детьми. Мы еще не знали, что спортснаряды совершенно необходимы
не только в комнате, но и в детском саду, во дворе, в детских парках,
на пляжах — везде, где есть дети, потому что это одно из эффективнейших
средств для удовлетворения потребности ребенка в движении, необходимом
для его развития. Когда мы впервые купили детский спортивный набор (кольца,
трапеции, качели), нашему старшему сыну было всего два года, а второму
полгодика. Мы и не предполагали, что эти “два кольца и два веревочных
конца” станут первым шагом к нашей будущей спортивной комнате, к универсальному
домашнему спорткомплексу В. Скрипалева, который сумел на 3,5 квадратного
метра своей городской однокомнатной квартиры разместить одиннадцать
спортснарядов и тем самым подарил своим детям радость движения, а значит,
силу, ловкость, здоровье…

Многие говорят: “Вот и надо все эти спортивные сооружения устроить
в детских садиках, в школах, во дворах, наконец. Но в комнату?!” В том-то
и дело, что если спортснаряды есть дома, то малыш начнет использовать
их как можно раньше — как только будет к этому готов. Такое своевременное
начало нужно не только для физического, но и для умственного развития
ребенка. Важно и то, что дома при одном-двух малышах есть как минимум
один-два взрослых или старших — есть кому поучить, подстраховать на
первых порах. В яслях это обеспечить труднее. И еще: в комнате спортснаряды
всегда доступны, поэтому позволяют малышу постоянно чередовать разные
занятия, обогащать любую игру движением, сочетать с физической нагрузкой
умственную, разнообразить сферы деятельности — не по запланированной
программе, а по потребности. Очень важный момент, на котором
мы позже еще остановимся.

Когда мы перешли жить в новый дом, то прежде всего самую большую комнату
оборудовали как спортивную. Правда, здесь же на полках разместились
игрушки, игры, куклы, строительный материал, но главными в комнате сразу
стали спортивные снаряды. Вот их краткое описание:

Две разные по толщине перекладины, высоту установки которых
можно менять по желанию в зависимости от роста ребенка.

Два шеста стальных труб. Один из них, упираясь в потолочную
балку, служит опорой для перекладин. Другой проходит сквозь люк в потолке
в мансарду и, “пронизывая” две комнаты, достигает высоты 5,7 метра.

Лесенка с перекладинами из дюралевых трубок. Она стоит вертикально
у стены, но может легко сниматься и превращаться в мост, барьер, качалку,
забор и даже “самолет” (если ее подвешивают на канатах).

“Лианы” — сделаны из кабеля и каната. Они протянуты от снаряда к
снаряду так, что получается целая система “воздушных дорог”, по которым
можно передвигаться, не касаясь пола.

Гимнастические кольца — самый любимый детский снаряд. Они подвешены
на веревках к потолочной балке. Специальное устройство (”восьмерка”)
позволяет легко и быстро менять высоту подвески колец.

Канат с узлами висят рядом с кольцами. Внизу к нему подвешена боксерская
груша — сидя верхом на ней, очень удобно раскачиваться. Иногда мы подвешиваем
вместо каната эспандеры, или резиновые бинты, или хорошо растягивающуюся
вакуумную резину — для больших “лунных” прыжков, которые дети очень
любят.

Вдоль стены выстроились “по росту” мешочки с мелкой галькой. На каждом
из них четко обозначен вес — от 1 до 18 килограммов. Есть и маленькая
штанга, сделанная из гантелей (вес до 15 килограммов).

Половину пола занимают два больших мягких матраца. На них идут схватки
“борцов”, занимаются “акробаты”, делают свои асаны “йоги” и просто кувыркаются
ребятишки всех возрастов.

Весь этот маленький спортзал находится в распоряжении детей с утра
до вечера. Трудно вообразить, что происходит здесь, когда собираются
все от мала до велика и всех обуревает спортивный азарт! Ребята переходят
со снаряда на снаряд, упражнения следуют одно за другим, тут же придумываются
и пробуются новые. У ребят есть свои изобретения и любимые упражнения
— в каждом возрасте свои.

Самый маленький (месяцев в восемь-девять) начинает с того, что топчется
вокруг шеста, а потом берется за кольца или перекладинку. Позже он пробует
поджимать ножки, и когда ему удается провисеть несколько секунд, мы
награждаем “спортсмена” аплодисментами — это уже большой успех, и ему
радуются все.

Когда же ручки малыша окрепнут, он может не только висеть на кольцах,
но и раскачиваться на них сколько сам сможет. В полтора-два года у наших
ребят это получалось очень неплохо. Тогда же они овладевали сложным
упражнением, прекрасно развивающим брюшной пресс, — подниманием
ног из виса к перекладине или к кольцам. Если это получается хорошо,
то следом уже пойдет и “лягушка” на кольцах, и вис на подколенках на
перекладине и на кольцах вниз головой. Сильные руки позволяют рано овладеть
подтягиванием, из которого получился впоследствии наш “колобок”,
когда надо, подтянувшись до подбородка, поднять к подбородку и колени
и провисеть так сколько сможешь.

Постепенно ребята овладевают и разными элементами спортивной гимнастики.
Годам к пяти-шести они могут “выйти в упор” на кольцах и сделать “угол
в упоре”, а на перекладине даже сделать “переворот в упор” — упражнение,
которое дается с трудом многим новобранцам в армии. Чем крепче становятся
малыши, тем больше им хочется двигаться и придумывать новые необычные
движения на снарядах. Одно из любимых и самых распространенных детских
упражнений — “вертолет”: ребенок, повиснув на кольцах, вращается вокруг
своей оси и скручивает веревки колец в жгут, а потом поджимает ножки
и раскручивается в обратном направлении.

Самые крепкие, сильные и ловкие любят лазить по канатам и шесту, причем
иногда изобретают свои способы лазания. Ваня, например, в семь лет мог
брать в левую руку мяч и взбираться по шесту до потолка с помощью ног
и только одной правой руки. Если открыть люк, то можно проникнуть в
мансарду таким оригинальным способом — без помощи лестницы, а прямо
по шесту. А еще приятней соскользнуть через люк вниз, как пожарники
по тревоге. Иногда, когда бывают гости, ребята затевают веселое представление
с переодеваниями. Называется оно “Сколько у нас детей”. Наверху в мансарде
приготавливается ворох разной одежды, и каждый из ребятишек, натянув
на себя очередной “костюм”, соскальзывает вниз по шесту и, сделав реверанс,
называет себя: Оля, Ваня, Аня и т. д. А затем по лестнице бегут наверх,
надевают что-то другое, вновь скользят вниз и вновь “представляются”:
Петя, Соня, Коля… Они сыплются сверху друг за другом как горох, и
скоро уже сбиваешься со счета: пятнадцать, двадцать, двадцать пять!
Гости наши смеются: “Прямо и не сосчитать, сколько же у вас детей на
самом деле?”

Рассказать об этом трудно, лучше хотя бы раз показать. Когда посмотрят
фильмы “Правы ли мы?”, “День в семье Никитиных”, “Никитины”, “Самый
долгий экзамен” или когда побывают у нас дома да еще с малышами, которых
потом силой приходится отрывать от “этих веревок и турников”, тогда
не спрашивают, зачем они, а просят: “Посоветуйте, где достать, как сделать?”

Л. А.: Правда, сначала некоторые пугаются: “Ой, упадет! Ой, надорвется!”
— и спрашивают у меня: “Как вы можете на все это спокойно смотреть?
Вы мать, неужели вам нисколько не страшно за детей? А вдруг…” И недоверчиво
слушают мой ответ: “Что вы! Мне было бы куда страшнее за них, если бы
всего этого не было. Ведь ребята благодаря такой спортивной обстановке
становятся не только сильными, ловкими, но и очень осторожными”.

СИЛА, ЛОВКОСТЬ И ОСТОРОЖНОСТЬ

Б. П.: У нас ни одной серьезной травмы у детей не было, хотя возможностей
для этого у них больше, чем у других ребят. Увидев однажды, как я поднимаю
турник под потолок, наша бабушка когда-то сделала прогноз:

– Уж ноги себе мальчишки обязательно переломают! Помяните мое слово.

Но прогноз не оправдался, хотя ребятишек вместо двух стало семеро,
а спортснарядов прибавляется каждый год и дома и во дворе. И теперь
мы уже уверены — вероятность травм у нас ничтожна. Почему?

Конечно, ребята очень сильны. Шутка ли, ухватившись только одной рукой
за турник, провисеть целую минуту или полторы. И значит, держатся они
за снаряд очень крепко. Но, главное, они тонко чувствуют меру своих
возможностей, то есть что им под силу, а что еще нет.

Вот устроили они в комнате “прыжки в воду” с разной высоты и поставили
в ряд чемодан, скамеечку для ног, детский стульчик, стул, детский высокий
стул, стол да еще и на стол поставили стул, так что вышла лесенка. Старшему
из “прыгунов” пять лет, а младшей, Оле, еще нет двух. Спрыгнув с низенькой
ступеньки на коврик (это “вода”), влезают на следующую — повыше —
и опять спрыгивают. Оля внимательно следит за братьями, делает точно
как они и вслед за ними поднимается после каждого прыжка все выше. Вот
она спрыгнула с детского высокого стула и влезла на следующую высоту
на стол. Но посмотрела со стола на пол и… не стала прыгать. Спустилась
на высокий стул и тогда только прыгнула “в воду”. Разница в высоте стола
и высокого стула всего 12 сантиметров, но она ее хорошо чувствует и
с высоты 65 сантиметров спрыгивает, а с большей уже нет, хотя братья
тут же прыгают с высоты и 100 и 130 сантиметров. Вот это точное “чувство
меры своих возможностей”, развитое у наших ребятишек при занятиях на
снарядах, и защищает их надежно от всяких неприятностей, а нам позволяет
не бояться за них.

Мы уже рассказывали о том, как знакомили малышей с опасностями, как
они учатся быть осторожными. Так и со спортснарядами — специальных
занятий “по технике безопасности” мы не проводим, но и на самотек все
не пускаем. Мы поступаем по-другому.

Вот картина, которую нам приходится наблюдать, когда у нас бывают
гости с малышами.

Папа-гость подводит своего четырехлетнего сынишку к кольцам (а кольца
висят высоко!) и без всяких опасений, подхватив его под мышки, поднимает
к кольцам.

– Держись крепче! — советует он сыну, а тот еще не очень знает,
как это — крепче. И отец, тоже не чувствуя, насколько крепко ухватился
ребенок, еще и раскачивать его начнет.

Мы останавливаем увлекшегося папу:

– Так нельзя — малыш может сорваться! Ведь при раскачивании нагрузка
на руки резко возрастает.

Сами мы делаем иначе, никогда не станем поднимать ребенка на такую
высоту, до которой ему самому не добраться, а опустим ему кольца, чтобы
он достал сам. И никто у нас не станет его раскачивать, пока он этому
не научится сам. И никто не упрекнет, если что-то еще не получается
или выходит плохо. Но зато очень внимательно будут смотреть за малышом,
когда он в первый раз подходит к снаряду.

Вот, допустим, влезает двухлетняя Оля впервые на вертикальную лесенку.
Вверх взбираться ей легко. Видно, за какую перекладину надо ухватиться,
а ножонки переступают следом за руками. Слезть же вниз малышке невероятно
трудно. Опустит ногу вниз, а там ступеньку не находит. Посмотреть вниз
еще не умеет… вот и критический момент. Как тут быть? Подойти и сразу
снять дочку очень глупо. Она ничему не научится, никакого опыта не приобретет.
Полезет завтра снова, и все повторится сначала (если не будет рядом
взрослых, может и сорваться с лесенки, и сильно ушибиться).

Я стою рядом, но не снимаю дочку, а только подхожу поближе, чтобы
поймать ее, если оборвется. И тут начинается “урок”. Малышка пищит,
ей страшно, ножонка никак не находит перекладины. Проходит полминутки,
а то и минутка, пока ножка наконец нащупывает перекладину — не без
моей помощи, если надо. Сколько неприятных переживаний и у меня и у
дочки, зато завтра… О! Самое интересное будет завтра. Маленькая Оля
обязательно полезет снова на эту злосчастную лесенку. Но, помня вчерашние
неприятности, она влезет только на одну ступеньку вверх, победно
посмотрит на меня и… тут же слезает на пол.

– Молодец, Оля! — радуюсь я. Так повторится много раз, и лишь потом
она понемножку осмелеет и влезет на две, потом на три ступеньки. Вот
так и учатся у нас ребята с первого же года жизни определять свои возможности
и быть осторожными.

Л. А.: У детей здесь свои трудности, а у нас, взрослых, другие. Отцам
чаще всего труднее избежать излишнего форсирования, понукания, подстегивания.
А ведь давление на ребенка возбуждает у него либо страх, либо строптивость
и, уж во всяком случае, сковывает, как бы парализует желание и волю
самого ребенка. Вряд ли это приохотит малыша к занятиям. А вот матерям
надо бы воздержаться от моментальной, часто преждевременной помощи при
первой же трудности малыша. Знаю по себе, как это трудно, но нужно!
Излишняя опека, “дрожание” над малышом, предотвращение малейших ушибов
и любых падений порождают в нем нерешительность, несамостоятельность
и неосторожность: ведь за него об опасностях думает мама!

Что же выходит: заставлять — плохо, опекать — еще хуже, а что тогда
нужно, чтоб получалось? Радоваться, просто радоваться, когда
малышу что-то удается, — это, по нашим наблюдениям, главный стимул
для успешных занятий с ребенком. Самый совершенный спорткомплекс не
вызывает его интереса, не “срабатывает”, если мы, взрослые, остаемся
равнодушны к тому, что с ним делает ребенок, как у него получается.

Ну а если упал? А если неудача? Тогда мы утешим, конечно, вытрем заплаканные
глаза, ободрим (”Не горюй, еще получится!”), но чуть позже того, как
ему пришлось самому потрудиться, покряхтеть, даже поплакать от очередной
неудачи. Я только всегда стараюсь избегать утешений такого рода: “Ах,
какие нехорошие кольца, не слушаются Ванюшу”. Я скорее скажу так: “Жаль,
колечки хотели тебя покатать, а ты не сумел… Ну ничего, давай еще
разок попробуем…”

А возрастные нормы?

Б. П.: На этот вопрос мы отвечаем иногда контрвопросом: разве есть
нормы для того, сколько играть в куклы или в кубики, а сколько в подвижные
игры? Да пусть играют сколько хотят!

Вот пятилетняя Аня и трехлетняя Юля друг за другом влезают на стул,
со стула на стол, а оттуда спрыгивают на коврик и снова на стул, на
стол…

– Когда им надоест прыгать? — спрашивает меня Лена, занятая шитьем.

– Я сейчас посчитаю, — начинаю я ставить палочки на полях своей
тетради. И что же? Они остановились после 72-й отметки. 232 прыжка “лягушкой”
сделал почти подряд двухлетний Ваня, осваивая понравившийся ему способ
передвижения по полу, 500 приседаний сделал как-то пятилетний Антон
(”Я бы больше мог, да обедать позвали”, — говорил он потом). По 10-15
минут малыши могут не слезать с каната, с боксерской груши (они любят
“садиться верхом” и качаться на ней), колец, турников. Оказывается,
пол — это “вода”, и там можно “утонуть”, поэтому все перемещения происходят
по воздуху.

Вы видите, что мы почти полностью положились здесь на малышей и не
пожалели: они сами тонко определяют границы, полезные для организма.
Просто поразительно, как долго, без устали, ребята могут повторять одно
и то же упражнение. И не менее удивительно, что бывают целые дни, когда
никто из них ни разу не подойдет к спортснаряду. Как же устанавливать
какую бы то ни было норму для их занятий? Кто, кроме них самих,
сможет определить их ежедневную, ежечасную, сиюминутную потребность
в движениях, их возможности, их оптимальную нагрузку? Никто!
Ни единый, самый опытный тренер в мире, по-моему, не сделает это лучше
самого ребенка. Так почему же и здесь не довериться природе? Так мы
думали, так сделали, и ни разу нам не пришлось об этом пожалеть.

Если ребенок, например, долго бежит, он просто устанет, и бежать дальше
ему будет неприятно. Сработает чувство усталости, и он отдохнет. Перегрузка,
таким образом, возможна только там, где ребенка заставят бежать
против его желания или делать что-то через силу. В игре такого не бывает,
значит, игровая обстановка — надежная защита от перегрузок, в том числе
и силовых. Вот лежат у нас в спортивной комнате мешки с мелкой галькой
самого разного веса — 1, 2, 3, 4, 5… 15 килограммов. У них удобные
мягкие рукоятки сверху и снизу, их можно брать и одной рукой, и двумя,
поднимать и носить одному и вдвоем. Ну а если малыш ухватится за тяжелый
мешок, который ему не по силам? Мы такую картину наблюдали часто. Старшие
строят какую-нибудь крепость и просят младших: “Тащите сюда все мешки!”
Малыш хватает сначала первый попавшийся мешок, но если тот от его усилий
даже не шевельнется, то малыш его тут же бросит и схватится за другой,
третий, который наконец “поддастся”. Тут, видимо, тоже происходит стихийное
определение своих возможностей, нужное для жизни во многих случаях.

Как-то устроили ребятишки соревнования — тоже игра, родившаяся после
просмотра выступлений штангистов в Монреале. Вместо штанги все те же
мягкие мешки с галькой. “Радиокомментатор” Юля сообщает через рупор:
“Мастер спорта Ваня, из команды СССР, поднимает вес 12 килограммов!”
А поднимать над головой начинают сначала легкие мешки, а потом доходят
и до “личных рекордов”. Вот уже мешок в 14 килограммов “мастер спорта
Ваня” сумел только “взять на грудь”, а поднять над головой ему не удалось.
Напряжения при этом максимальные, до предела возможностей, но так как
они бывают очень часто и испытываются и в годовалом, и в двухлетнем
возрасте, и позже, то не только не опасны, но — мы считаем — очень
полезны. “Науке известно, что наиболее выгодный режим для полноценной
функции организма — приближение к его максимальной нагрузке” — так
пишет в своей статье “Здоровье и счастье детей” член-корреспондент АМН
СССР С. Долецкий. Наверное, поэтому развитие силы у наших ребят идет
гораздо быстрее, чем при небольших нагрузках, а кроме того, крепче становятся
не только их мышцы, но и связки и кости. Видимо, поэтому пятилетняя
“медсестра” Любочка может носить на спине “раненых” Ваню и даже Юлю,
весящую на 10 килограммов больше “медсестры”. Мы теперь убеждены, что
защищать ребенка от нагрузок, как это часто делают мамы и бабушки, опасаясь
надрывов и ушибов, — это значит, наоборот, подготавливать почву для
всяких неприятностей вроде переломов, растяжений и других травм.

Л. А.: Я не стала бы ополчаться только на женщин. На то мы и есть
мамы и бабушки, чтобы охранять и защищать, — в этом наша биологическая
и социальная потребность, даже обязанность. Ну, бывает, перестраховываемся,
перебарщиваем в опеке, но ведь это от излишнего старания. А может быть,
еще от того, что не хватает сейчас в семьях мужского “противостояния”
нашему женскому охранительному воспитанию? Мне самой иногда бывает трудновато
в первый раз смотреть на некоторые новые упражнения, которые изобретают
ребята при непосредственном участии отца, нашего главного спортивного
заводилы. А вот смотрю и думаю: “Да, уберечь, да, защитить — это, в
общем-то, нетрудно, а вот дать хорошую нагрузку я бы, пожалуй, не решилась.
Спасибо папе: он может”.

 

 

“Плохая” мама и “хорошая” бабушка

Гора посуды на кухонном столе — у мамы. Гора игрушек на маленьком
складном столике — у Алеши. Оба заняты делом: мама, напевая, моет посуду,
а Алеша погружен в обычный утренний “осмотр своих владений”. Каждую
игрушку он осматривает, пробует ее “на стук”, “на зуб”, “на вкус”, затем,
не глядя уже на нее, бросает на пол, а иногда следит, наклонившись через
перильца, как она ударится и стукнет об пол. Этого занятия ему иногда
хватает на полчаса. Когда игрушки иссякают на столе, мама на ходу подсовывает
Алеше то кружку, то крышку от кастрюли, то большую ложку.

Когда все испробованное и надоевшее валяется вокруг, Алеше становится
“скучно”. Он тянет ручки к маме и сначала тихонько, а потом все громче
начинает похныкивать. А маме некогда.

– Подожди, Алешенька, еще немного осталось. Давай-ка с тобой поговорим
лучше… — успокаивает она его.

А Алеша, вместо того чтобы успокоиться, может заплакать, но не надолго
— на полминутки, на минуту. Мама это знает и, не беря его на руки,
продолжает “разговор” с ним. Алеша, успокоившись, начинает ей “отвечать”:

– Тя-тя-тя… дя-дя.

– Дядя, Ка-тя, Алешенька, — в тон ему говорит мама.

– Ки-ки-ки, — тоненько пищит Алеша.

– Ки-са, — тоже тоненько тянет мама, а сама радостно смеется. Улыбается
и Алеша, глядя на маму, и вдруг начинает уморительно хохотать. Оба довольны.

Переделав все дела на кухне, мама переносит Алешу в комнату и кладет
в кроватку. Он тут же поднимается и, ухватившись за перильца, пускается
в “путешествие” по кроватке. Надолго останавливается у полотенца: берет
его и сваливает к ногам; кряхтя, наклоняется, при этом стукается лбом
о перильца кроватки, всхлипывает, но полотенце все-таки поднимает и…
снова роняет. Наклоняясь в третий, четвертый раз, он уже жмурится и
с опаской поглядывает на близкие перильца, но лбом не задевает их.

А мама тем временем убирает в комнате, протирает полы, ладит бельишко
и даже иногда записывает в дневнике про Алешкины успехи.

И только немного освободившись, она берет Алешу на руки. Тут начинается
“борьба” на диване и “цирковые номера”. Алешка, голенький, радостно
хохочет, охотно и долго прыгает на диване, держась за мамины пальцы.
А мама еще напевает в такт прыжкам:

Вот как мы попрыгаем,

Ножками подрыгаем,

Ручками помашем,

Попоем и спляшем, —

или:

У Алешки все в порядке

От макушки и до пятки.

Надо с этакой фигурой

Заниматься физкультурой, —

вообще какой-то набор слов на разные мотивы. Это у мамы отдых на 15-20
минут, а у Алеши “спортивные занятия”.

Потом Алеша получает бутылочку с кефиром или кашей и, опорожнив ее
до дна, засыпает. А проснется — снова возится с игрушками в кроватке.

Со всем этим бабушки еще мирятся, хотя и ворчат, что “мы мало уделяем
ребенку внимания”. Но если они слышат Алешкин плач, то тут уж, мама,
берегись!

– Ты разве не видишь, что ребенок надрывается? Уже час целый, наверно,
кричит! — обрушиваются обе бабушки на маму, хотя в действительности
может и двух минут не пройти.

– Зачем же доводить ребенка до крика? Ребенок должен меньше плакать.
От плача у него нервная система расшатывается, — научно обосновывает
бабушка Дина свои советы.

А бабушка Саша просто хватает Алешу на руки и уносит к себе. Первым
делом она “успокаивает” его, причитая:

– Бедный ты мой! Дорогой ты мой! И никто тебя на ручки не берет.
Все забыли Алешеньку, — и она бережно носит его по комнате, покачивая
и приговаривая. Алеша тут же умолкает, и она начинает угощать его. У
нее всегда припасено что-нибудь вкусненькое для Алеши, и ей кажется,
что он вечно голоден. Только покормив его и напоив, она чувствует себя
спокойнее.

Вот бабушка начинает играть с ним: посадит Алешу на одну ладонь и,
придерживая грудку второй, “пляшет” с ним, высоко поднимает его в такт
припеву. Алеша блаженно обмякает в ее полных руках, головенка у него
раскачивается — он доволен. Но стоит только Алеше дать первый знак
неудовольствия или пресыщения этой игрой, бабушка мгновенно прекращает
ее. Тогда она укладывает его на большую мягкую кровать и играет с ним
в “козу”. Сделав пальцами два “рога”, она “бодает” его в животик, в
грудку, под мышки, и Алеша хохочет, приводя этим бабушку в восторг.

Пока Алеша у бабушки Саши, он в сытом безмятежном бездействии. Если
лежит, то на самом мягком, что может найти бабушка. Если сидит, то так,
чтобы его “слабая” спинка не напрягалась. А чтобы ему не было скучно,
бабушка Саша его непрерывно развлекает. А надоест ей все это, она укачивает
Алешу и сонного, сытого приносит маме. Это означает: “Вот как надо с
ребенком обращаться!”

И если после этого Алеша не хочет оставаться один в кроватке или на
стуле, часто начинает проситься на руки и хнычет, то в этом бабушки
обвиняют нас. Сначала мы еще пытались “оправдываться” и что-то доказывать.

– Ведь Алеша привыкает к рукам. На ваших руках он бездействует, а
когда играет сам, ему приходится работать собственной головенкой и руками.
А это ему и полезней и интересней.

Мы решили настойчиво отстаивать свою “линию” в воспитания, приучать
малыша, не докучая взрослым, самому находить для себя интересные занятия.

И стало легко. Алеша уже мог часами ползать по полу террасы (благо
— лето!). Остановится около коляски и примется “исследовать” колесо.
И одной ручонкой, и другой пытается стащить его, а колесо не поддается.
Малыш начинает сердиться, хныкать, хватать и дергать колесо резче, но
все бесполезно. Сколько движений, сколько трудностей, какая энергичная
деятельность! Мы невольно сравниваем ее с блаженным лежанием у бабушки
на руках или с бесконечными забавами, когда бабушки заняты внуком, а
внук — бабушками. Все дела при этом останавливаются — бабушки заняты
“воспитанием”. Когда же время на “воспитание” иссякнет — надо же и
другие дела делать! — бабушка Дина говорит маме:

– Да забери же ты Алешку, у меня ни секундочки свободной, а он лезет,
спасу нет!

И мама “забирает” Алешку к себе. Ей-то ребенок никогда не мешает.
Она успевает делать с ним все домашние дела, и даже общественные, не
отводя никакого специального времени на воспитание и постоянно ощущая
светлую и ясную радость оттого, что ее сынишка с нею рядом.

Бабушка Дина говорит иногда:

– Хоть я и люблю детей, все равно самый тяжелый труд для меня —
нянчить маленьких. Своих еще ничего, а вот чужих и вовсе не могу: вечное
беспокойство, вечная ответственность, да и физически трудно — поди-ка
целый день с одним побудь, умаешься хуже любой работы.

А мама слушает и удивляется:

– Зачем же все твои разумные, проверенные, испытанные, разнообразные
способы воспитания, если они делают жизнь с детьми такой тяжкой обузой!
Нет, пусть для меня она будет радостью!

И папа с ней согласен.

Без ходунков

Алеше восемь месяцев. Недели три тому назад он первый раз самостоятельно
встал, держась за перильца, а сейчас уже “путешествует” довольно свободно
по всей кроватке.

Папа дает ему два больших пальца, ставит повисшего на них Алешу на
пол и пробует идти с ним по комнате. Первые шаги получаются неудачными.
Одна нога часто наступает на вторую, и тогда следующего шага сделать
нельзя. Алеша повисает на папиных пальцах, поджимает ножки и ставит
их снова на пол, но уже рядом, а не одну на другую. Такие “прогулки”
ему нравятся, и как только папа подходит к Алеше, тот поднимает вверх
обе ручонки: возьми, мол, меня!

В комнате стоит низенькая раскладушка. Папа превратил ее в настоящий
“тренировочный снаряд” для ходьбы. Приведет Алешу папа к середине кровати,
даст за нее схватиться, а сам уйдет к краю и растопырит все десять пальцев:
хватайся, Алеша, за любой!

Малышу очень хочется ходить, и он тянет ручонку к папиным пальцам,
но они далеко, и он хватает только воздух. Тогда он берется снова двумя
руками за раскладушку и делает шажок к папе. Но и отсюда он не может
достать папины пальцы, как ни тянет к ним ручонки. Алеше становится
грустно, он жалобно похныкивает и вот-вот расплачется.

Мама видит Алешины “страдания” и очень сочувствует ему.

– А может, тебе немножко ближе стать? — говорит она. Но папа чувствует,
что у Алеши “есть еще порох”, и не уступает. И Алеша снова делает шаг,
пробует схватить пальцы — снова неудача, снова хватается за кровать
и снова крошечный шажок к этим, таким желанным папиным пальцам.

Зато какая радость у Алеши на личике, как смеются папа и мама, когда
наконец Алеша крепко хватается сначала одной, а потом другой ручонкой
за папины пальцы и отправляется в награду в длительное путешествие по
всей комнате.

Очень трудны первые шаги и первые уроки. Трудно Алеше, папе, маме,
но каждый раз Алеша все быстрее добирается до пальцев и через два дня
уже не собирается хныкать, а бодро, разговаривая сам с собой — “тя-тя-тя”,
пробирается вдоль раскладушки и так увлекается, что отпускает одну ручонку
и тогда начинает терять равновесие. Чтобы не упасть, он отставляет ногу
назад, как штангист, и, зажмурившись (ведь возможно, что придется шлепнуться
на пол), отчаянно хватается второй рукой за кровать. Но… равновесие
восстановлено, сердца папы и мамы поднимаются на свои места, а Алеша
продолжает победно и невозмутимо двигаться дальше.

А еще дня через три Алеша уже обходит — и довольно быстро! — раскладушку
кругом. Она становится в буквальном смысле слова “пройденным этапом”.

Зато по комнатам Алеша по-прежнему очень любит путешествовать, крепко
держась за папины пальцы. И вдруг однажды — что такое? — один из пальцев
перестает служить Алеше опорой! Куда его Алеша не потянет, туда палец
и движется. Как же быть? И Алеша через несколько минут бросает его,
целиком держась за прочный и надежный, как раскладушка, второй палец.
Так мы переходим к хождению по комнате с одной “опорой”, а потом, недельки
через две-три, когда папа почувствует, что силенок у Алеши уже достаточно,
то и эта единственная “прочная опора” начинает становиться все менее
прочной. Алеше приходится все больше и больше полагаться на свои силенки,
и они быстро растут у него. К девяти месяцам папин или мамин палец —
уже почти условная опора — так, на всякий случай, и на десятом месяце
Алеша уже идет сам.

На первых порах получается еще плохо: неуверенно, тяжеловато. Падает
Алеша довольно часто; после этого иногда рев. Бабушки советуют:

– Купите “вожжи” или, еще лучше, — “ходунки”, ведь какая прелесть!
Вы видели? Рама такая с колесами, ребенка поддерживают лямки, он на
них даже повиснуть может — и ничего, никакого риска. Пустил в “ходунках”,
он себе и бродит — не наткнется ни на что, не упадет. Какой-то умный
человек придумал…

– Умный? Я бы этого “умного” самого в “ходунки” на день посадил.
Ни нагнуться, ни присесть, ни взять в руки ничего нельзя. Равновесие
держать не нужно, осторожности соблюдать не надо. Не “ходунки”, а лучший
способ затормозить развитие ребенка, — возмущается папа. — Ребенок
не будет уметь падать и, главное, не научится быть осторожным! И тогда
любое падение будет для него страшный! Как вы не можете понять этого?
Нет уж! Избавьте Алешу от этой “прелести”! Пусть учится падать, и это
надо уметь делать в жизни.

И Алеша действительно в несколько дней научился ловко “приземляться”.
Если он теряет равновесие и начинает падать назад, то сразу складывается
вдвое и плюхается мягким местом, если вперед — сгибает коленки и выставляет
вперед ручонки. В первые дни, конечно, получалось не всегда удачно,
доставалось иногда и голове. Но скоро он стал это так легко делать,
что на падения и внимание перестал обращать.

А через 8-10 дней, когда Алеша сам начал вставать на ножки уже без
всякой опоры и без чьей-либо помощи, совсем стало хорошо. Только слышно
по комнатам, как босые ножонки: топ, топ, топ! А потом шлеп, стук! Это
значит Алеша “приземлился”, но неудачно, и стукнулся головой. Чаще всего
после этого тишина — Алеша поднимается, а через несколько секунд опять
частые и бодрые звуки: топ, топ, топ!

Гораздо реже рев — это значит, что удар оказался чувствительным.
Но через несколько секунд рев прекращается, и снова слышится деловито-поспешное:
топ, топ, топ, топ.

Только один раз Алеша при падении ударился очень сильно, но виноваты
в этом были бабушка и папа. Папа как-то привел его домой от бабушек,
где он пробыл полдня, и пустил шагать, как обычно, одного по комнате.
Не успел Алеша пройти несколько шагов, как покачнулся назад и стал падать,
но так странно и необычно, что у папы сердце похолодело. Вместо того,
чтобы сесть, он падал на спинку плашмя и даже изогнулся назад! Папа
бросился к нему, но не успел: Алеша ударился затылком о пол так сильно,
что несколько секунд беззвучно открывал ротик, а потом залился отчаянным
плачем. Папа держал его уже на руках и ничего не мог понять. В чем дело?
Почему он так странно падал? Куда девалось Алешино умение “приземляться”?

Разгадка пришла вечером, когда бабушка Саша пришла к нам в комнату.
Алеша сидел у нее на коленях, а когда сполз на пол и хотел сам идти,
она пошла за ним, заботливо поддерживая одной рукой его затылочек. Если
бы он вдруг качнулся назад, то затылок встретил бы бабушкину руку.

Все сразу стало ясно: полдня бабушка ходила следом за Алешей, поддерживала
его затылочек, и он “забыл”, как надо падать назад.

ОН ГОЛОДНЫЙ!

Это одно из самых распространенных заблуждений начинающих матерей,
которым все время кажется, что у них не хватает молока, что малютка
недоедает, плохо прибавляет в весе, бледный, худой и т д. и т. п. И
вот мамы и бабушки запасаются спасительной смесью (”Она такая питательная!
Она такая удобная!”, и.. очень скоро малыш меняет родную маму на бутылочку
с соской: из рожка тянуть легко — трудиться не надо. Да и маме самой
вроде легче: бутылку дала — и никаких тебе хлопот…

Никаких хлопот? К нам как-то приехал папа с двухлетней девочкой, весящей
22 (!) килограмма.

– Что теперь делать? — спрашивал он удрученно. — Она ни ходить,
ни бегать не хочет. Может быть, “спортивный комплекс” поможет?

– Как это у вас получилось, — растерялись мы, видя впервые такого
сверхупитанного ребенка.

– Сами не знаем. Она у нас искусственница. У матери молока не было,
кормили ее смесями, и вот…

Не отсюда ли появляются тревожные цифры о постоянном росте процента
ожиревших детей? В школах Харькова, например, этот процент перевалил
в 1975 году за 14.

А чем грозит ожирение, представить себе нетрудно: плохая сопротивляемость
болезням, малая подвижность, слабое сердце и… насмешки сверстников,
застенчивость, неуверенность в себе… Нет! Чем такие хлопоты, лучше
уж маме с самого начала проявить максимум настойчивости, изобретательности,
терпения и кормить малыша самой.

Конечно, не все может получиться сразу. У нас бывали дни — из рук
вон, особенно с первым, когда опыта еще не было и когда всякий вопль
казался сигналом: “Хочу есть!” Дело осложнялось еще тем, что мы жили
тогда с двумя бабушками и дедушкой, которые, понятное дело, не могли
молчать, видя, как младенец “целый час орет не переставая, а мать сидит
как каменная”. Известно, когда кричит ребенок, минута мож%fт показаться
вечностью, так что можно простить бабушке ее невольное преувеличение.
Что касается “каменной” матери, то только я знаю, каково мне было, пока
сидела рядом с плачущим малышом, а с трех сторон мне давали советы.
Дедушка: “Надо, чтоб сосал грудь. Пусть покричит, но сосет из груди”.
Бабушки (наперебой): “Дай ему бутылку, не мучай ребенка!” Отец: “Приложи
к другой груди, не бойся!” А мне хотелось только одного: “Уйдите вы
все, дайте мне самой разобраться!” Но сказать это вслух я не решалась
(сейчас-то понимаю: зря не говорила), а уж ночью давала волю слезам.
Молоко от всего этого и вовсе стало пропадать. Так и стал наш первенец
“благодаря общим усилиям” к пяти месяцам полным искусственником.

Со вторым сынишкой я постаралась обойтись без советчиков: сама пробовала
и кормить почаще, и прикладывать к одной и другой груди в одно кормление,
а первые дни на ночь иногда готовила полбутылочки молочной смеси или
подслащенного коровьего молока, разбавленного пополам с водой, чтобы
не нервничать из-за того, что не хватит молока. Это был, конечно, не
лучший выход, но он снимал беспокойство. Зато недельки через две все
приходило в норму, надобность в докорме отпадала, малыш вполне наедался,
а у меня прибавлялось молока, и кормила я сына до года. Так получалось
и со всеми остальными детишками, хотя каждый раз в родильном доме приходилось
выслушивать безнадежные предсказания: “Да, молока у вас совсем нет,
плохо ваше дело!” Хорошо, что я в эти предсказания уже не верила.

Кормить ли ночью?

Об этом я не решилась бы написать, если бы не книга известного американского
педиатра доктора Б. Спока. Он написал о том, что американские врачи
сначала чрезвычайно преувеличивали значение строгого режима и почти
всякие неприятности — вплоть до расстройства желудка — связывали с
нарушением режима и винили в этом родителей: не вовремя положили спать,
не вовремя покормили — вот и результат.

Но в Америке нашлись такие храбрые папа и мама (оба ученые), которые
стали воспитывать свою новорожденную дочку, не придерживаясь рекомендуемого
режима, но при этом. очень внимательно записывали, какой “режим” устанавливала
сама себе малышка. Оказалось, что в первые месяцы жизни она питалась
довольно беспорядочно, но, в общем, делала меньшие перерывы в кормлении,
чем это обычно требуется, и только к трем-четырем месяцам жизни вышла
на рекомендуемый интервал — 3-3,5 часа между кормлениями. “Безрежимность”
воспитания никакого вреда ей не нанесла. После опубликования материалов
об этом исследовании врачи перестали требовать строгого выполнения режима.
И матери вздохнули с облегчением: ведь точно следовать режиму очень
трудно, и поэтому все время чувствуешь себя виновной в массе погрешностей.

У нас первые неприятности с режимом произошли, когда я попыталась
установить так называемый “ночной перерыв в кормлении” и ночью не давала
малышу грудь. А он обязательно просыпался (диатез не давал ему покоя),
плакал, просил есть. Вода из бутылочки с соской его не устраивала. Засыпал
он, если его держали или носили на руках, но тотчас же поднимал крик,
как только его снова укладывали в свою кроватку. И так из ночи в ночь.

И вот, намаявшись от постоянного недосыпания, я решилась однажды на
“преступление”: ночью покормила сынишку и… следующей ночью тоже покормила.
С тех пор кончились наши недосыпания. И со всеми остальными ребятишками
мне не пришлось больше “воевать” по ночам.

А в дневное время я, еще не зная ничего о докторе Б. Споке и его книге,
сама установила очень гибкий режим и в еде и в сне: время кормления
могло сдвигаться на час и более. Если ребенок спал, я его никогда не
будила для “очередного” кормления, а если не хотел спать, насильно не
укладывала.

УЧИМСЯ ПОНИМАТЬ РЕБЕНКА

Вначале, конечно, было трудно научиться определять, что требуется
ребенку. Оказалось, плакать он может от множества причин: подмок или
вот-вот подмокнет, неудобно лежит, пучит животик, наглотался воздуха
при еде, где-то трет пеленка, мешает соска, хочет спать, пить или, наконец,
хочет есть. И если каждый раз, как только он заплачет, давать грудь,
можно человека совсем выбить из колеи. Со временем я научилась различать
интонации плача, а по мимике, по движениям сынишки угадывать его потребности.
Правда, при этом пришлось запастись терпением, зато месяца за три мы
уже неплохо научились понимать друг друга. А со следующим было уже проще,
хотя каждый малыш имел свой характер и к каждому приходилось приноравливаться
заново.

Со временем мы поняли, что при всех трудных ситуациях прежде всего
надо сказать себе: “Только без паники” — и постараться успокоиться.
А потом попробовать и так и иначе. И наблюдать, наблюдать, наблюдать
— не жалеть на это времени (и записывать наблюдения), учиться понимать
младенца, себя, друг друга и окружающих, обязательно и окружающих —
об этом речь еще впереди.

Постепенно мы учились главному — подходить к ребенку без предвзятых
мерок и представлений, с желанием разобраться в возможностях, потребностях,
особенностях самого малыша. Конечно, не всегда это получалось, конечно,
мы частенько сбивались на привычные методы, основанные на принципе:
взрослый знает и может все, ребенок — ничего. Но мы очень старались
понимать малышей и учиться у них. И нас ждали на этом пути многие радости
и… настоящие открытия.

Б. П.: Почему-то считается: чтобы ребенок рос здоровым, его надо главным
образом от всего оберегать — от простуд, от инфекций, от падений и
ушибов, от опасностей — прежде всего беречь! Но это значит не готовить
его к переменам погоды, к разным колебаниям и перепадам температур,
не повышать защитные силы организма (неспецифический иммунитет), не
учить падать без последствий и т. д., то есть не готовить к тому, что
обязательно встретится в жизни.

А мы с самого начала думали иначе: здоровье надо укреплять — делать
организм ребенка физически развитым, выносливым, невосприимчивым к болезням,
закаленным во всех отношениях, чтобы малыш не боялся ни жары и ни холода.
Но как этого достигнуть, мы не знали и, наверное, долго не решились
бы на серьезное закаливание, если бы не… диатез. Как говорится, не
было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь диатез является сигналом
того, что организм предрасположен к болезням, особенно к простудным.
А мы благодаря диатезу, наоборот, избавились от простуд, укрепили здоровье
ребятишек.

Л. А.: А дело было так. Диатез особенно сильно мучил нашего первенца.
Личико у него иногда превращалось в сплошную болячку. Где мы с ним только
в первый год не побывали, каких только средств не перепробовали: мази
и примочки, кварц и переливание крови, купания в разных отварах, лекарства
внутрь, строгая диета, но… решительного сдвига так и добились…

ХОЛОД — ДОКТОР

Мы тогда жили в только что построенном сборном щитовом домике, еще
плохо утепленном. Температура в комнатах могла колебаться от плюс 10-12
градусов (с утра, пока печка еще не затоплена) до плюс 25 градусов (к
вечеру). Я тогда расстраивалась из-за этого, думала, что для малыша
это очень вредно, и мечтала о теплой квартире. Однако и тут оказалось
— нет худа без добра. Мы довольно скоро заметили; с утра, пока не затопили
печь и в доме прохладно, малышу намного легче. Красные пятна на кожице
бледнеют, зуд прекращается. Он весел, энергичен, много и охотно двигается,
самостоятельно играет. Но стоит его одеть потеплее или сильно натопить
печь, как ему сразу становится хуже: зуд мучает малыша, он делается
плаксивым, вялым, капризничает и буквально не сходит с рук, требуя внимания
и развлечений.

И вот однажды вечером, зимой, стараясь как-то унять зуд у плачущего
сынишки, я вышла с ним на минуту в тамбур, перед дверью на улицу. Сама
я успела за эту минуту слегка озябнуть, а он — в одной распашонке —
быстро успокоился, даже развеселился. С этого и началось наше невольное
“закаливание”. Как только он начинал расчесывать свои болячки, мы —
в прохладный тамбур или на застекленную террасу, а однажды в солнечный
февральский денек осмелились выскочить и на улицу. Пригревало уже по-весеннему,
сверкал снег, сияло голубое небо. Сынишка в восторге прыгал у меня на
руках, и мы сами развеселились, глядя на малыша. Но было все-таки, конечно,
страшновато: а вдруг простудится, заболеет? Через полминуты мы вернулись
домой, а сынишка потянул ручки к двери — еще, мол, хочу! Но мы все-таки
решили подождать до завтра. А на следующий день мы уже “гуляли” таким
образом дважды — тоже примерно по полминутки. И через неделю от наших
опасений уже ничего не осталось: сын чувствовал себя прекрасно. Ему
было тогда всего восемь месяцев. А в полтора года сынишка уже сам выбегал
босичком на снег и даже нас тянул за собой.

Расхрабрились и мы. Стали все чаще пользоваться этими “снежными процедурами”:
пробежишься по снегу, да еще в сугроб по колено влезешь, разотрешь потом
досуха ноги — ступни горят, а в мышцах ощущение как после хорошего
массажа. А главное, мы приобретали уверенность, что все это не страшно,
что это полезно. И все было бы хорошо, если бы не ужасные пророчества,
которые со всех сторон обрушивались на нас: “Воспаление легких обеспечено!”,
“Хронический бронхит и насморк будут непременно!”, “Ревматизма не избежать!”,
“Уши ребенку простудите — оглохнет!”

Но все эти пророчества не оправдывались. Поэтому со вторым сыном мы
были уже смелее — с самого начала не кутали его, давали побыть голеньким
и дома и на улице, пустили в одних трусиках ползать по полу, ходить
по земле во дворе. А когда сыновья стали старше, даже нас удивляло,
как охотно и подолгу, скинув надоевшие за зиму куртки, и без шапок и
рукавиц братишки могут возиться в мартовском подтаявшем снегу, прорубая
каналы, сооружая плотины. При этом, бывало, даже промокшие ноги их не
смущали. Заигравшись, они не всегда вспоминали о том, что надо сменить
обувь. И все обходилось без неприятных последствий.

Вы спросите: неужели нам совсем не было страшно за детей? Было, конечно,
особенно вначале, когда мы многого не знали. Нас тогда поддерживала
интуитивная уверенность в том, что если ребенку прохлада приятна,
то это не может быть опасным или вредным. Мы тогда не знали, как может
быть крепок человеческий организм даже у самых маленьких, не знали,
что слабым его делает не природа, а условия жизни.