Galina Kovalenko | Books Page

    ИГРЫ И ИГРУШКИ

Давно известно, что первые игрушки младенца — погремушки. Накопилось
и у нашего первенца их довольно много — дарили родные и знакомые. Но
почему-то они очень недолго занимали сынишку: постучит он ими по кроватке
и бросает через минуту. А вот Маша-неваляша, издающая мелодичные и нежные
звуки, надолго стала его любимицей. Может быть, секрет здесь был именно
в разнице звуков: однообразно шуршащие «погремушечьи разговоры» ребенку
надоедали, а чистый, тонкий перезвон Маши-неваляши привлекал и радовал
его как голос знакомого человека. Потом мы заметили, что детишки к звукам
прислушиваются очень рано, а затем пробуют извлекать их сами с помощью
разных предметов: стуча ложкой по кружке, крышкой о кастрюлю и т. д.
Наверное, в это время были бы хороши музыкальные игрушки типа ксилофона
— только с хорошими, чистыми тонами. К сожалению, в продаже их нет,
а мы сами подумали об этом поздновато — ребятишки уже подросли. А вот
другое мы обнаружили довольно рано и широко пользовались этим «открытием»
в играх со всеми своими малышами. Мы заметили, что ярким и привлекательным
игрушкам сын явно предпочитал всякие неигрушечные вещи: разную
посуду, дуршлаг, сбивалку-венчик, ершик, крышки, корзинки, нитки, кусочки
разной материи, катушки, молотки, колеса, палочки, а из игрушек его
больше всего привлекали крупные пластмассовые детали конструктора, кубики…

Постепенно мы поняли, в чем дело. Ну, конечно, малыши предпочитают
те предметы; которыми можно что-то делать или манипулировать
(надевать — снимать, открывать — закрывать, вкладывать — вынимать,
выдвигать — задвигать, возить, кружить, качать, катать и т. п.), причем
множество раз и разными способами. Видимо, игрушки быстрее исчерпывают
себя в этом отношении. К тому же малыши очень рано пытаются подражать
старшим, потому тянутся к тем вещам, которыми пользуются окружающие,
и пытаются копировать их движения, их действия.

Заметив все это, мы старались удовлетворить эту потребность ребенка:
я пишу или читаю — и у сына, который сидит за столом на высоком стульчике,
тоже лист бумаги и карандаш или детская книжка; мама посуду моет, а
дочка кладет ложки в мыльную воду. Иногда попадают туда и чистые —
ничего, главное, что-то полоскать в воде «как мама». Мы терпели некоторые
убытки во времени: надо было вытирать лишние лужи, больше убирать после
совместного «труда», но мы шли на это, потому что было интересно наблюдать,
как такой кроха чему-то учится.

Л. А.: А еще мы играли, обязательно выкраивая для этого время. И любимой
игрой, как и у всех детишек, уже до года становились прятки.

Вот прыгнула ложка в мыльную воду:

— Люба, где ложка? Нету!

Дочка и в третий, и в пятый, и в десятый раз не устает удивляться:
куда же делась ложка? Потом шарит ручкой в воде, и вот она! В глазах
изумление и восторг.

Иногда я хитрила: незаметно вынимала ложку и прятала ее за мисочку.
Снова маленькая ручка ловит что-то в воде, но ничего не находит. Недоумение,
почти обида.

— Любаша, а посмотри-ка сюда. — Показываю ей кончик ложечки из-за
миски. — Ага, нашлась!

Очень любят малыши и сами прятаться. Для этого достаточно отгородить
ребенка пеленочкой или набросить на него пеленку сверху и сказать:

— Ку-ку! Где Любочка? Вы не видели Любашу? — Малышка замирает на
несколько секунд. Для нее это так удивительно: мир мгновенно исчез из
глаз. Зато сколько радости приносит каждый раз новое открытие этого
удивительного мира. Когда малыш все свободнее ползает, а потом ходит,
он уже пытается спрятаться сам за стул, за кресло, под стол. При этом
он не заботится, чтобы не быть видным (иногда прячет одну голову), главное
для него — самому не видеть. Тут уж надо игру не испортить:

— Любочка, где Любочка? Куда она убежала?.. — И искать совсем не
в том месте, где сидит дочка, а потом, после долгих стараний, наконец
найти ее, замирающую от волнения и счастья. Эта игра неизменно вызывает
бурю переживаний. Может быть, это шаги к первым самостоятельным решениям,
к проявлениям терпения и выдержки. А может быть, это подготовка к будущим
расставаниям и встречам?

Когда играешь с детьми, начинаешь лучше их чувствовать и понимать.
Именно благодаря игре мы обнаружили, например, что детишки инстинктивно
ищут для себя какое-то небольшое пространство: любят забираться под
столы, кровати, стулья, в какие-нибудь укромные уголки — им там как-то
уютнее, соизмеримее, что ли, с их размерами. Когда ребята постарше сооружали
из больших поролоновых подушек с кресел лабиринты и «квартиры» со множеством
маленьких «комнаток», как же нравилось там прятаться и «жить» ползункам.
И мы не запрещали детям сооружать «дома», «подводные лодки» и «космические
корабли» под столами, за креслами и даже в «гнездышке» из старой раскладушки
под потолком.

Поняли мы и еще одну очень важную вещь, которая нам впоследствии помогла
играть и с более старшими детьми: игра не терпит принуждения и фальши.
Взрослый только тогда «принимается» детьми в игру, когда играет всерьез,
то есть так же переживает, чувствует, радуется, живет игрой, а не снисходит
к детям и их «пустяковым занятиям» с какой-то там дидактически-воспитательной
целью. Этому научиться нелегко, но надо, потому что, общаясь с детьми,
надо знать их язык — язык фантазии и игры. Учатся же они понимать
нас, почему же и нам у них не поучиться? Так скорее выработается общий
язык, который так нужен для дальнейшего взаимопонимания с собственным
ребенком.

Мы этому тоже учились. Часто не получалось: то говоришь каким-то назидательным
тоном («Что ты позабыл сделать?», «Что надо сказать, когда выходишь
из-за стола?»), то начинаешь повторять, как попугай («Ты слышишь или
нет?», «Сколько тебе повторять?», «Долго мне ждать?»), то вдруг впадаешь
в сюсюканье («Кто у нас такой холесенький да пригозенький?», «Ты уже
кушаньки захотел?»). Понемногу мы освобождались от этих фальшивых нот
и приобрели язык простой и искренний. В то же время выпустили на волю
и свою собственную фантазию из клетки взрослых представлений и ограничений.
Мы попробовали фантазировать вместе с детьми.

Как-то у Юли пропал из готовальни циркуль: я им чертила, а потом он
куда-то исчез.

— С твоей помощью исчез? — спрашиваю я.

— Ну, мама! — возмущается и смущается Юля одновременно.

Проходит день, два… На третий день в кухню, где собралась вся детвора,
входит папа и говорит с озабоченным видом:

— Иду я сейчас по комнате, вдруг слышу: кто-то плачет, да так горько-горько.
Смотрю — вот он, маленький, жалуется на какую-то девочку и про готовальню
что-то пищит…

Все ребята, даже старшие, широко раскрыли в ожидании глаза: что же
дальше?

— Я идти хочу; а он за ноги цепляется — я чуть не споткнулся! —
и говорит: «Возьми меня с собой, пожа-а-алуйста, я домой хочу, к маме-готовальне,
ей без меня плохо».

Все весело хохочут, Юля краснеет, но смеется вместе со всеми и, взяв
у папы циркуль, сразу кладет его на место, в готовальню.

Мы вспоминаем сейчас, как мы были (да и бываем еще!) беспомощны в
подобных случаях, когда начинаем упрекать:

— Опять на место не положила!

— Сколько же можно?!

— Ну и растеряха ты у нас! и т. д. и т. п.

А результат? Обида, слезы и упрямое: «Ну и пусть!», «Ну и не надо!
Да, я такая! Такая! Такая!», «Ну и пусть!»

Б. П.: Вы спросите: при чем здесь годовалый малыш? А при том, что,
чем раньше начинать, тем лучше.

    ЗАЧЕМ ТАК РАНО?

Такой вопрос нам задают даже после нашего самого подробного рассказа.
Особенно мамы.

— Подумать только, — говорят они, — с рождения учить стоять, ходить,
плавать, петь, говорить, чуть ли не читать — ведь жалко крошку! А потом:
вырастают же люди и без этого.

Конечно, вырастают, но…

Многие ли встречали человека, свободно говорящего на трех-четырех
языках? Такое не каждому дано, нужны особые лингвистические способности,
скажут многие и… ошибутся. В интернациональной школе при ООН в Нью-Йорке,
где с малых лет, а иногда с рождения живут, учатся и постоянно общаются
дети многих национальностей, знание трех-четырех языков — обычное явление.
Все полиглоты!

Теперь представьте себе, что ребенок, психически совершенно нормальный,
обладающий слухом и зрением, в течение многих лет не в состоянии овладеть
даже одним родным языком и остается фактически немым. Невероятно, правда?
Однако науке известны трагические случаи, когда дети в младенческом
возрасте попадали в логово диких зверей. Если их возвращали к людям
позже шести-семилетнего возраста, они не могли научиться говорить, как
ни старались этому научить их терпеливые и добрые воспитатели! Не
могли
!

Еще пример. Может ли абсолютный музыкальный слух быть достоянием каждого
человека? Нам представить себе это трудно. Но вот жители Вьетнама —
все! — обладают поразительным музыкальным слухом. Чудо? Нет, просто
вьетнамский язык четырехтональный, и, чтобы понимать друг друга, вьетнамцы
должны с младенчества точно отличать высоту звуков.

С младенчества! Но ведь именно тогда — с первых дней жизни
— и окунается маленький вьетнамец в стихию родной речи. С первых дней
— вот в чем дело!

Подозреваем ли мы, что, говоря своему несмышленышу ласковые слова,
напевая ему простые песенки, мы уже учим его говорить и понимать язык?
Нет, просто так принято, все так делают. Да и нам, взрослым, с ним так
интереснее, веселее, занятнее. И никто не думает о перегрузке, о том,
что это рано, что ребенку тяжело, вредно, опасно. Наступает момент,
и первое слово, еще до года, произносит сам малыш. Как просто! Но как
непросто все становится, если мы будем мало говорить с ребенком. Как
задерживается сразу его развитие! В доме ребенка, где дети воспитываются
со дня рождения и на каждого взрослого приходится 20-25 малышей, дети
могут не заговорить и в два и в три года, с большим трудом осваивают
речь и нередко долгие годы отстают потом в развитии.

Итак, трудно осваивают язык (или не осваивают вовсе) те, кто начал
изучать его слишком поздно (дети-Маугли), и те, языковое обобщение которых
было очень бедно. Время начала и условия для развития — вот
что определяет успешность овладения родной речью. Но почему не предположить,
что точно так же дело обстоит и с остальными способностями?

Чрезвычайно распространено мнение, что способности наследуются, даются
от природы. Но вот что утверждают последние работы генетиков: «…в
наши дни, после окончательной победы в генетике принципа ненаследуемости
благоприобретенных признаков, стало очевидным, что духовное развитие
не записывается в генах. Оно фиксируется в социальной программе, которая
передается путем воспитания усложняется и развивается с каждым новым
поколением». Эти слова находим мы у академика Н. П. Дубинина * (подчеркнуто
нами — Б. П. и Л. А. Н.). Но в первый год жизни ребенка эта социальная
программа целиком в руках родителей. И от того как сумеют родители распорядиться
этим временем Начала Всех Начал, будет во многом зависеть будущее развитие
их ребенка.

* Дубинин Н. П., Шевченко Ю. Г., «Некоторые вопросы социальной проблемы
природы человека.» М.: Наука, 1976. с. 17.
Л. А.: Подробнее мы расскажем об этом во второй части книги, где речь
пойдет о детях постарше. Но начало нормальных (или ненормальных) отношений
с ребенком закладывается очень рано — пожалуй, даже до его рождения.
Известно, что здесь многое зависит от общего нравственного климата семьи.
Но от чего зависит сам семейный климат? Конечно, на него воздействует
многое, зависящее и не зависящее от членов семьи: от жилищных условий
до личных настроений. И все это накладывает отпечаток на будущий характер
растущих в семье детей. Можно ли все предусмотреть? Нельзя. Можно ли
за все отвечать? По-моему, нужно! Часто слышу, с какой легкостью жалуются
матери друг другу: «Мой такой неласковый», или «Такая уж она у меня
плаксивая», или «А мой упрямым растет, и в кого он такой?» и т. д. и
т. п. И никакого намека на то, чтобы поискать причину в собственных
своих родительских действиях! Такой, дескать, уродился…

Я же не вспомню ни одного примера, чтобы какой-нибудь недостаток наших
детей не находил своих истоков в непродуманных, безответственных, неправильных
действиях окружающих, прежде всего родных, близких людей, и особенно,
конечно, нас, родителей. Спохватываешься, мучаешься, думаешь, анализируешь
— н начинаешь все сначала, все по-другому. Не выходит. Снова и снова
ищешь выхода. И находишь! Это уже завоевание, открытие, маленькая победа.
Из многих таких достижений складывается опыт, опыт общения и… опыт
ответственности. Хорошо, когда начинаешь накапливать этот опыт как можно
раньше.

    БЕЗ МАМЫ ПЛОХО

Однажды в скверике мы наблюдали такую трогательную сценку. На скамейке
оживленно разговаривают две молодые женщины. К одной из них нет-нет
да приковыляет малыш лет двух, ткнется ей в колени, постоит так несколько
секунд и топает назад к стайке ребятишек в песочнице. Она не спрашивает
его ни о чем, просто положит сынишке руку на головку, погладит вихры,
шепнет что-то на ушко, и он, словно глотнув живой воды, снова возвращается
к игре. Его никто не обижал, мама ему была хорошо видна от песочницы,
но он упорно приходил и приходил к ней, чтобы просто прикоснуться, почувствовать
живое тепло ее рук, коленей — без этого он просто не мог играть спокойно.

Вот эту жажду не просто видеть меня, но и ощущать близко физически
я заметила у своих малышей, к сожалению, не сразу. Только постепенно
я поняла, что это не каприз — видеть маму постоянно, чувствовать ее
рядом или хотя бы слышать голос ее. Вначале я внимала не собственной
интуиции, а расхожей «истине»: ребенка не балуй, а то он тебе на шею
сядет (помните: к рукам приучишь — руки свяжет). И первенца своего
с самого начала пыталась не баловать: плачет — не подходила, пока не
перестанет; спать уложу и нарочно уйду — пусть засыпает сам; баюкать,
песни петь — ни-ни, а то привыкнет…

Ну и что вышло? Из-за диатеза он плохо спал, часто плакал по ночам,
я, очень стараясь «выдерживать характер», не брала его на руки и…
извелась сама вконец. А потом, отчаявшись, махнула рукой на все «нельзя»
и «не положено» и положила сынишку спать рядом с собой. За полгода его
жизни это была первая ночь, когда мы оба выспались всласть. И все последующие
ночи перестали быть для нас проблемой.

Именно после этого мы и днем стали брать чаще его на руки, а потом
так же поступали со всеми остальными малышами. Нашего папу бабушки иногда
даже «елкой» называли, потому что стоит ему появиться, как на нем виснут
все, кто может повиснуть, а кто не может, того он сам берет на руки
и носит всех долго-долго или возится с малышами, пока все не устанут.
Нет, это не было для нас обременительным. Мы видели, сколько радости
приносит это ребятишкам, да и нам, взрослым, было хорошо. А поэтому
не огорчались, что нарушали какие-то запреты.

И вот теперь в печати мы все чаще встречаем подтверждения верности
своих «неразумных» действий. Оказалось, физический контакт с
близкими людьми дает ребенку чувство защищенности и безопасности, что
необходимо для нормального развития психики. Описание одного опыта особенно
поразило нас, хотя речь шла в нем не о людях, а об обезьянах. Биологи
Харлоу и Суоми рассказывают, что они изучали экспериментально, в каком
возрасте маленькие обезьянки лучше всего обучаются. Но для уроков обезьянок
приходилось отнимать от матерей, чтобы те не мешали «учебе». Для маленьких
обезьянок каждое расставание с матерью становилось трагедией. Это так
подействовало на них, что остановилось их психическое развитие:
шестимесячные обезьянки остались на уровне трехмесячных (как раз тогда
их и начали отрывать от матерей). Картина эксперимента так исказилась,
что его пришлось прекратить и начать второй.

Во втором эксперименте обезьянок отняли от матерей сразу после рождения,
а в клетку к каждой поставили по креслу с мохнатой обивкой, напоминавшей
шерсть матери. В спинку кресла встроили бутылку с соской и вскармливали
обезьянок искусственно. Обучение теперь шло прямо в клетке, кресло ему
не мешало, но, когда для пробы кресло уносили из клетки, детеныш падал
на пол, где оно стояло и горько «плакал» — визжал. Стоило же вернуть
кресло в клетку, как он прыгал на него, крепко впивался в мохнатую обшивку
и несколько минут прижимался к нему, не решаясь его оставить.

Эксперимент закончили, а выросших «безмамных» обезьянок пустили в
общее стадо обезьян. Однако они оказались настолько неконтактны, необщительны,
что не смогли даже создать семейные пары и были агрессивно настроены
по отношению к другим обезьянам. Тогда прибегли к искусственному оплодотворению
и дождались от этих обезьян, выросших без мам, потомства. И что же?
Они не проявили к собственным детям никаких нежных чувств. Одна оторвала
руку своему ребенку, вторая раскусила голову как кокосовый орех. Они
не обращали внимания на то, что малыш «плачет», тогда как в стаде в
подобном случае к нему немедленно бросается мать или даже кто-нибудь
из других обезьян. Это поразило ученых: у «безмамных мам» совершенно
отсутствовал материнский инстинкт, испокон веков считавшийся врожденным.

Вот как страшно — расти без мамы. Как же не болеть детишкам в яслях?
Как же выздоравливать малышам в больницах — без мам? По меткому выражению
доктора Б. Спока, теперь нередко превращают грудного ребенка в кроватного.
А если еще добавить сюда и искусственное вскармливание? Что же из этого
получится, а?