Galina Kovalenko | Books Page

    Требуются бабушки и дедушки

Столь же нуждаются малыши в речевом и эмоциональном общении. Вот здесь
незаменима роль бабушек, потому что родители из-за вечной своей занятости
сильно обделяют детей общением. Со старшими мы разговаривали много и
подолгу, вызывая их ответное желание повторять за нами звуки, произносить
слоги, в этом нам помогали бабушки, которые тогда жили вместе с нами.
И ребятишки к году уже многое понимали, даже произносили с десяток простых
слов, то есть развивались вполне нормально.

А со средними дело застопорилось: мы понадеялись, что все само собою
образуется, и, всегда занятые, не заметили, как они стали отставать
в развитии речи. Получалось это так. После завтрака или обеда мы отпускали
маленьких играть со старшими (старше на два — четыре года). Дела и
игры у тех обычно были такими, что младшие участвовали на равных: «жили»
в доме, построенном под столом, съезжали с горки, сделанной из раскладушки,
и т. д. Ребятишки как-то приспосабливались к тому, что младший не умеет
говорить, а потребность научить его никак не возникала. Малыш произносил
какой то неопределенный звук «ы», который годился на все случаи жизни,
и все его понимали.

Вот тянет маленький ручонку к старшему и «говорит»: «Ы-ы!» Тот дает
ему руку, и малыш ведет старшего в кухню. Здесь стоит высокая скамейка,
а на ней — ведра с водой. Малыш берет со скамейки пустую кружку, вручает
ее старшему, а сам хлопает другой ручонкой по ведру. Все понятно. Старший
окунает кружку в ведро и поит малыша. И даже «ы» в этом случае не нужно.
Мы и не заметили, что они к полутора годам говорили меньше слов, чем
обычно годовалый. Как же трудно было их «разговорить» потом! Потребовалось
много сил и времени, чтобы наверстать упущенное время.

А когда родилась последняя дочка, Любаша, к нам переселился дедушка.
Младшая внучка стала его любимицей. Он подолгу мог разговаривать с ней,
читать ей стихи, рассматривать Картинки, и Люба в полтора года уже говорила
маленькими фразами.

Сейчас как-то уходят из нашей жизни удивительные, веками шлифовавшиеся
народные потешки для самых маленьких, разные шутки-прибаутки, забавные
звукоподражания, сопровождающиеся разными несложными, но веселыми действиями,
так радующими ребенка. «Ладушки-ладушки», «Идет коза рогатая», «Сорока-ворона»
и т. д. и т. п. много ли мы их знаем? А ведь их не один десяток. А сказки?
А песни? Расул Гамзатов замечает, что в Дагестане о плохом человеке
говорят: над ним мать пела плохие песни или не пела совсем.

А какие песни слушают дети сейчас? Даже сказки стали теперь телесказками
и радиосказками Прочитали мы как-то, что даже предлагают малышам слушать
сказки по.. телефону: набери номер — и пожалуйста! Да ведь песня, сказка
— это прежде всего средство эмоционального общения. Как же общаться
с телефоном?! Здесь что-то не так. Пусть сказка будет немудреная, пусть
сказана она будет без должной артистичности, но родным голосом, родным
человеком. Помните:

…заберусь я на печь к бабушке седой

И начну у бабки сказку я просить,

И начнет мне бабка сказку говорить…

Пусть не подумают читатели, что мы против теле- и радиосказок. Наоборот,
они очень нужны всем, в том числе и взрослым: воспроизведенные в художественных
образах мастерами слова, кино, театра, эти сказки сильно действуют на
воображение детей и многому их учат. Но все же… все же они тут лишь
зрители и слушатели. Сказку на экране не перебьешь, вопрос не задашь:
смотри, слушай и… переваривай. А вот читает мама сказку вслух или
папа рассказывает что-то. Тут же вспыхивает то смех, то споры, то реплика,
то вопрос. Особенно понравившиеся места читаем еще раз… Теплота и
поэзия этих минут остаются с человеком на всю жизнь. Их не может дать
ни магнитофонная лента, ни грампластинка, никакое иное самое современное
изобретение — ничто не заменит живого общения с ребенком.

    Яблоко раздора

Первый ребенок почти всегда становится как бы пробным камнем педагогических
воззрений всех взрослых, так или иначе связанных с малышом. Вокруг него
чуть ли не с первого дня разгораются страсти и споры — как кормить,
купать, держать, пеленать и т. д. и т. п. Самое грустное заключается
в том, что каждый из старших спорящих, даже если он не вырастил ни одного
ребенка, считает себя глубоким знатоком в деле воспитания, знает даже,
как обращаться с самым маленьким, и бесконечно дает советы и указания.
Или, поджав губы, молча осуждает все попытки молодых решить уйму проблем
своими силами. А начинающие родители, не имеющие никакого опыта, но
преисполненные самых благих намерений самостоятельно растить ребенка
— конечно, современными способами! — не приемлют ни одного совета,
не согласны ни с чьими мнениями. У них уже есть свое (иногда у каждого
свое, что только ухудшает обстановку). Да, два «враждующих лагеря» вокруг
колыбели — к сожалению, явление типичное. Не миновали его и мы.

Теперь, когда оглядываешься назад — в то трудное время постоянной
нашей «войны» с окружающими, — многое видится иначе, многое хотелось
бы вернуть и исправить, но это, к сожалению, невозможно. Зато возможно
другое: предотвратить подобные ошибки у других.

Может быть, наш рассказ поможет это сделать хотя бы отчасти.

Почти три года мы жили в одном доме со своими родными. Вокруг наших
сыновей (двухлетнего и шестимесячного) собрались шестеро взрослых: родители,
две бабушки, дядя и тетя — люди все очень разные — из не поддающихся
на влияние и уговоры. Атмосфера несогласия и напряжения воцарилась с
самого начала: родные настороженно и, безусловно, отрицательно отнеслись
ко всем нашим педагогическим начинаниям: необычной закалке, спортснарядам
в комнате, разрешению ползать по всему дому и т. д. Их нежелание хотя
бы отчасти вникнуть в то, почему мы так делаем, их предсказания страшного
будущего наших детей, высказываемые с уверенностью прорицателей, —
все это не могло не возбудить в нас протеста и стремления защитить себя
от посягательств на наш суверенитет. К счастью, мы сами были во многом
солидарны и действовали сообща, поддерживая друг друга. Это не исключало
наших разногласий, но они, как правило, оставались между нами и не становились
достоянием окружающих. В этом была наша сила — мы это чувствовали и
дорожили своей солидарностью.

Но мы не догадывались о своей слабости, о том, что мы сами постоянно
провоцировали новые недовольства и возмущения окружающих и вызывали
на себя огонь их критики. Чем? Честное слово, сейчас стыдно писать об
этом, но что было, то было: увлеченные своими педагогическими поисками
и открытиями, мы фактически не считались с окружающими, с их мыслями,
убеждениями, привычками, традициями, чувствами, наконец. Не считались
не потому, разумеется, что хотели кому-то сделать наперекор, а тем более
назло — суетное и мелочное это чувство нам было чуждо с самого начала.
А нас подозревали в желании выделиться, что называется, быть не как
все добрые люди. Это, в свою очередь, тоже обижало нас.

Но главная беда заключалась в том, что мы просто поступали так, как
считали правильным и нужным, и не обращали внимания на то, как это отражается
на жизни и самочувствии окружающих. Мы вдохновлялись мудрым изречением
«Иди своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно», даже гордились
тем, что способны идти прямо сквозь строй общественного мнения и общественных
предрассудков.

Мы и сейчас этим гордимся. Хороши были бы мы, если бы вместо твердого
курса избрали «виляние под влиянием» каждого встречного и поперечного.
Тут речь о другом.

Совсем недавно мы наблюдали в электричке такую вот грустную сцену.
В вагон, забитый до отказа, едва протиснулся отец с плачущим сынишкой
лет четырех на руках.

— Хочу к бабушке, где бабушка?.. — повторял малыш снова и снова.

— Перестань реветь, — сурово выговаривал ему отец, — бабушка осталась,
мы едем домой.

— Хочу к бабушке, — безнадежно тянул мальчик, еще всхлипывая, но
уже в основном переставая плакать. Отец не уловил этой перемены и, выйдя
из терпения, поставил сынишку на пол.

— Будешь реветь — не возьму на руки.

Что тут началось! Мальчишка громко расплакался и начал вопить исступленно:

— К бабушке! К бабушке хочу!

Пассажиры, разумеется, встрепенулись: кто читал, бросил на самом интересном
месте, кто говорил, оборвал речь на полуслове, кто дремал, очнулся…
В ушах у всех звон стоял от резкого детского вопля:

— К ба-а-абушке-е-е!

Отец стоял, прислонившись к стене, и время от времени произносил как
можно спокойнее и тверже (доставалось ему это нелегко):

— Кричишь? Ну кричи, кричи, а мы послушаем.

Стоявшие рядом пассажиры, в особенности, конечно, женщины, пытались
унять малыша, заговаривали с ним, показывали что-то, многие предлагали
отцу сесть у окна, отвлечь ребенка. Отец был непреклонен и от помощи
отказывался:

— Пусть поорет, все равно по его не будет, и уговаривать его нечего.

Взбудораженный вагон между тем переживал случившееся: кто осуждал
отца, кто продолжал утешать крикуна, кто советовал «наддать этому сорванцу
как следует, чтобы знал на будущее», а одна пожилая женщина достала
из сумочки валидол:

— Не могу я детского крика слышать, мне плохо делается…

Отец продолжал «воспитывать» сына еще минут пятнадцать, до самой Москвы,
и на руки взял его, уже осипшего и изнемогшего, только когда выходил
из вагона.

Мы взглянули друг на друга: жалко, мол, и отца и сына.

— А знаешь, кого он мне напомнил? — спросила я. — Ты только не
обижайся — нас с тобой.

— Ну знаешь! У нас так ребята в вагонах ни разу не орали!

— В вагонах — да, а дома?

И мы вспомнили давнюю историю, которую описали в своей первой книжечке
«Правы ли мы?», историю о том, как мы учили сына быть аккуратным и не
дали ему чаю после того, как он опрокинул свою чашку. Больше часа продолжалось
«сражение» между нами и двухлетним карапузом, окончившееся, разумеется,
нашей победой, о чем мы с удовлетворением и написали так: «…когда
за обедом и на следующий день мы видим, как Алеша предусмотрительно
отодвигает от края стола стакан …всякие сомнения пропадают: надо делать
так, как мы делаем».

Мы тогда не замечали несоизмеримости этой победы с ценой, которая
была за нее заплачена. Ладно уж, что сами мы были выбиты из колеи не
только на час, но и гораздо дольше; главное, разболелась голова у бабушки,
не мог работать за тонкой перегородкой дядя Володя, проснулся и расплакался
шестимесячный малыш. Мы «воспитывали» сына за счет нервотрепки всех
окружающих. И тем самым преподали ему один из самых вредных уроков:
неважно, что переживают остальные, важно, что чувствую и делаю я.

Так, не желая того, мы возбуждали в сыне эгоистические чувства. И
они не замедлили проявиться. Мы заметили, что старший не обращает никакого
внимания на плач братишки — точь-в-точь как мы не обращали внимания
на его собственный плач. Это нас насторожило и натолкнуло на размышления,
сомнения. Мы стали понемногу выкарабкиваться из дебрей, куда попали
по собственной недальновидности и неопытности.

Росли ребятишки, и мы видели, как важна для них хорошая добросердечная
обстановка в доме, теплое отношение окружающих между собой. Но как добиться
этих теплых отношений, если каждый стоит на своем и не стесняется в
выражениях?

Рецепт тут один: видимо, надо стараться понять переживания друг друга
и щадить нервы близких людей.

Так получается куда лучше — мы в этом убедились на собственном опыте.
Вот только следить за собой бывает трудно, зато когда получится, бывает
так приятно!

    ОПРОКИНУТАЯ ЧАШКА

Иногда меня спрашивают, вспоминая историю с пролитым чаем:

— Ну а сейчас как бы вы поступили в описанной ситуации?

И я отвечаю: это зависит от многих обстоятельств.

Если это произошло от неловкости и невнимательности, а к тому же вызвало
смущение и чувство вины у малыша — а так оно у нас тогда и получилось,
— надо было бы посочувствовать ему:

— Вот досада-то! Вытер лужу? Ну садись, нальем еще. Только куда же
чашку поставить, чтобы не свалить?

Если ребенок хотел отодвинуть чашку и вдруг ее опрокинул, а сам расстроился
до слез, скорее всего мы бы его утешил и, помогли вытереть лужу,
налили чаю снова и поучили бы его отодвигать чашку, предоставив ему
возможность самому попробовать, как лучше это сделать.

Возможно и такое: малыш уже совсем засыпает — из-за этого и все несчастье.
Ну тогда лучше всего уложить его в постель, лужу вытереть и не вспоминать
об этом больше, словно ничего и не было.

Ну а если наше чадо вдруг капризно потребует: «Не хочу чаю, хочу молока!»,
оттолкнет от себя чашку да при этом еще и губы надует, чувствуя себя
правым (не то, видите ли, ему подали), то тут и рассердиться не грех,
и выставить из-за стола, и не дать ему больше ничего до следующей еды.
Здесь уж дело не столько в чашке, сколько в его барском поведении, которого
допускать просто нельзя.

Мы перечислили лишь некоторые из возможных вариантов. А по существу,
каждый подобный случай индивидуален, и реагировать на него невозможно
по раз и навсегда принятому шаблону.

    ЭТО Нельзя, А ЭТО Можно

Но есть ситуации, которые имеют — должны иметь! — четкие и определенные
оценки. Это очень важно для правильной ориентировки малыша в мире незнакомых
для него вещей и отношений.

Я помню, как однажды мне пришлось разговаривать с кем-то из гостей,
держа на коленях восьмимесячного сынишку. Разговор еще не был закончен,
а малыш начал капризничать. Тогда я, чтобы его успокоить, показала ему
часы на руке и приложила их к его ушку: «Слышишь: тик-так!» Заинтересованный
малыш потянул часы за ремешок и попробовал их снять. Ах, как нужно было
мне окончить важный разговор, и я недолго думая сняла часы и, держа
ремешок за пряжку, дала их сыну поиграть. Разговор был благополучно
окончен, теперь часы надо было вернуть на место, но не тут-то было.
Сын не захотел отдавать часы — еще не наигрался.

— Нельзя играть часами! — растерянно спохватилась я. — Нельзя!

— Но ты же сама их дала ему, значит, можно, — заметил отец. — Он
так теперь и поймет: нельзя — это значит можно. Ты его запутала.

И правда — пришлось повоевать с сыном, чтобы он часы больше не брал,
чтобы понял: трогать это нельзя!

С тех пор мы стали осторожнее с этим словом, постарались навести порядок
в его употреблении. Прежде всего поняли: если что-то нельзя, оно должно
быть нельзя с самого начала и без всяких колебаний. Скажем, брать
часы, секундомер, трогать пишущую машинку, магнитофон, телевизор и прочие
вещи, которые легко испортить, нельзя! Бросать ложки и вилки на пол,
рвать книжки и писать на них нельзя! Хлопать — даже в шутку
— бабушку или кого-нибудь другого по щекам, дергать котенка за хвост
нельзя! Причем это слово должно произноситься строгим тоном, без уговоров
и разъяснений.

Но — и это важно — запрещений не должно быть очень много, только
самый необходимый минимум. Если оградить ребенка сплошными «нельзя»,
да еще и строго наказывать за все нарушения запретов, можно либо его
запугать, либо спровоцировать буйный протест. Ведь недовольство возникает
с каждым «нельзя», потому что нельзя — значит лишение какого-то желания,
а это всегда обидно, досадно, не оставляет надежды на будущее.

Мы стараемся не допускать этого: запрещая что-то малышу. сразу говорим
ему, а что можно. Допустим: бросать хлеб нельзя, а мячик — можно;
делать больно котенку — ни-ни. Нельзя! А погладить — тихонько, ласково
— можно. Часы трогать нельзя, а вот это колесико или катушку — можно;
сегодня к бабушке поехать нельзя, но завтра будет можно. Тогда
у ребенка есть надежда, перспектива, возможность действовать и правильное
представление об этом. И тогда снимаются возможные конфликты, капризы
и недоразумения. Он как бы получает компас для ориентировки в окружающем
мире и становится спокойнее и увереннее в себе.